Из-за непримиримости, с какой философы вели битву против Церкви, размывались границы их битвы против Христа: вопреки легенде, XVIII век не был веком скептиков, и он не случайно возвел в культ божество по имени Разум. На смену подвергнутому нападкам христианскому порядку пришли не те ценности, во имя которых совершались эти нападки, а экзальтация, рожденная ими; часто мишенью борьбы становилась не вера, а набожность, уже лишенная сакрального начала. Появились и другие ценности войны, позволившие Разуму заменить абсолют экзальтацией: народ и нация – в контексте битвы эти понятия составляют общность. Разве история рассказывает нам, что солдаты Второго года Республики пришли на смену крестоносцам, а Нация и Народ – на смену Богу? Нация, народ – если эти понятия и могут служить источником искусства, то в меньшей мере, чем их героизм, их страдания и их освобождение. Символика и страсть политики, связанной с именем Руссо, потребовали еще одной замены – Церкви на то, что претендовало на роль Евангелия. В XIX веке бога иезуитов сменил бог политики, в той же мере, что греческие божества, хоть и по-своему, определяемый человеческими ценностями. И мгновенно образовался тот же вакуум: «Мир после римлян опустел!» Сен-Жюст выразился бы точнее: «Мечтаю, чтобы мир стал столь же полным, как во времена римлян, чтобы в нем могли жить люди моей расы!» Луи Давид обратится к образам римлян, вполне соответствующим духу Империи. Тем временем начинают угадываться границы политической экзальтации: шестерни века куются уже не во Франции, а тем, кто вновь услышит прежде умолкнувший голос, станет «человеком Просвещения», но это будет Гойя.
«Третье мая 1808 года в Мадриде» – это полотно, связанное и с народом, и с нацией, и со справедливостью, но его стилистика – это стилистика распятий. Тогдашнее искусство ищет и находит свои корни не в области рационального, а в области подспудного знания. «А кони Смерти ржут…» Гюго и Гойя, как и Байрон, и Шиллер, и Мишле – и Гёте – суть творцы монстров. Гений Гюго, даже если мы забудем про спрута, едва не погубившего Жильята, связан, как у Вооза, с космосом, с тысячелетними фигурами и «первичной материей» сакрального. Искусство выжило не столько благодаря тому, что проповедовало, сколько благодаря тому, чем питалось.
Поразительно, как много больших поэтов и даже великих духом художников – Нерваль, Бодлер, Гёте, Достоевский – уделяли такое внимание всякой дьявольщине, но только Испания поняла, что гений Гойи начинается там, где рогатый черт превращается в призрак казненного…
Едва стихает глас Истории, как на смену революционеру приходит бунтарь: «Эрнани» после «Кромвеля», а до того – «Сатурн» Гойи после «Третьего мая». Однако он появляется в обществе, где буржуазия играет новую роль.
