Западные мастера трансформации, для которых живопись стала средством доступа к космосу или миру сверхчеловеческого, как для их предшественников она иногда была средством доступа к миру сакрального, сегодня теряют влияние из-за того, что плохая живопись не оставляет своих смехотворных попыток к ним примазаться (театральщина есть карикатура на высокое). Они значат для современного искусства меньше, чем Эль Греко, Вермеер или Пьеро делла Франческа, но сохраняют статус высших духовных ценностей. Ценностей нашей цивилизации, а не только романтизма: почему Микеланджело флорентийского периода и поздний Рембрандт вызывают у нас ассоциацию не с Бахом, а с Бетховеном? Область, в которой они творили, сегодня принадлежит к навсегда утраченным. Каждая сфера искусства подразумевает нечто, выходящее за рамки этого искусства: Майоль не изваял бы ни Давида из Шартрского собора, ни «Пьета Ронданини», Равель – не Бах, а Малларме – не Шекспир. Но в долине мертвых, где XIX век объединил Шекспира с Бетховеном, а Микеланджело с Рембрандтом, они все оказались причислены к лику мудрецов, героев и святых. Они были свидетелями божественного дара человека, и они же взяли на себя роль повивальной бабки человечества. Великие мифы этого века – свобода, демократия, наука, прогресс – устремлены к одной и той же грандиозной надежде, не оставлявшей человечество со времен Катакомб. Когда волнами времени со дна братского забвения смоет останки этого страстного поиска, вдруг станет ясно, что ими владела одна забота – донести до человечества мысль о его собственном величии. Но хотя эти подземные голоса еще глухо звучат во всем, что в нашем времени есть хорошего, хотя ни один культурный человек не отрицает их значения, хотя без них невозможен образ Запада, Рембрандт и Микеланджело присоединяются к Шекспиру, как они присоединяются к своим соперникам, как трансцендентная часть мозаик Монреале или рыцари Шартра и Реймса соединяются с Данте в той же мере, как шедевры Наумбурга и Везеле.
Тем не менее в узкую и глубокую щель, открытую этими тревожными душами, провалилось все прошлое. И так же, как отрезанным оказалась не исчезнувшая и превращенная в миф эпоха, а героизм, под знаком которого, как казалось, творилась история, Мане и зарождающееся искусство модерна отрезали от столетий суть художественного творчества.
