Будем осторожны с употреблением слова «буржуазный»: истинным противником искусства модерна стали не Жозеф Прюдом и не аптекарь Оме, а хранитель Лувра граф Ньёверкерке. Все разнообразие независимых художников сливается воедино перед лицом этого общего врага. Но искусство, пользовавшееся защитой официальных инстанций, принадлежало не только им: помимо религиозного искусства, претендовавшего на назидательность, оно включало еще, по меньшей мере, одно направление академизма и одно – декораторское. Первое начиналось с культа римского итальянизма и заканчивалось государственным заказом; оно было тем более влиятельным, что именно ему было поручено художественное образование: наградами, открывавшими доступ к заказам, распоряжались профессора, в большинстве своем сотрудничавшие с режимом. Отсюда, с одной стороны, – взлет Винтерхальтера, а с другой – появление картин с изображением батальных сцен Наполеона, написанных для Наполеона III, «Сражения при Жемаппе» для Жюля Греви и исправленного Микеланджело для сельскохозяйственной выставки; отсюда же – изобилие полотен, предназначенных для провинциальных музеев. «Частное» искусство довольно заметно отличалось от этого государственного искусства: призванное гармонировать со старинной мебелью, оно в основном было представлено малыми голландцами и нашими мастерами XVIII века; его символом стал Мессонье. Буржуазия открыла для себя и еще один вид искусства, о котором раньше мало кто задумывался, – подделку. В тексте, призывавшем итальянский сенат обратить внимание на вывоз произведений искусства, говорится, что в конце XIX века в одной лишь Флоренции постоянно работали тысяча сто фальсификаторов; одним из изобретений их «школы» стал никогда не существовавший третьесортный портрет XV века. Подделки и подлинники требовали себе места в музеях, что было вполне объяснимо, потому что в глазах тогдашнего общества искусство принадлежало прошлому. Но если независимые художники искали среди этого множества картин то, что имело отношение к живописи, то буржуазия видела в музее собрание исторического, светского или бытописательского искусства, покрытого славой мастеров. К крупным полотнам плохих художников она добавила второстепенные или конъюнктурные произведения хороших и сумела внушить всем, что Коро – это сентиментальный пейзажист; из-за дурной славы «Анжелюса» мы до сих пор не оценили по достоинству талант Милле. Искусство, которое она защищала, редко было буржуазным в буквальном смысле слова; ее тиранию невозможно объяснить, если забыть о том, что все ее действия были согласованы с жесткой и эффективной системой управления изящными искусствами. И та и другая предполагали, что у живописи должна быть роль (и настойчиво ее навязывали), но не та, какую она выполняла во времена христианства, даже при великих монархиях; они стремились вытравить всякое представление о высшей ценности из живописи, адресованной обществу, и так начинавшему обходиться без ценностей. Торжествующая буржуазия мечтала о мире «фактов», чуждом какой-либо трансцендентности, понимаемой как некое принуждение; художник отказывался существовать в этом мире, поскольку для него он был неотделим от высшей ценности – его искусства.
