Будь то Будда в статусе принца или царствующий Христос, этот монарший мотив приносит с собой расцвет линии. Но в основе буддийского искусства лежит Сиддхартха, объясняющий и происхождение Будды. Однако царствующий Христос рожден не в Катакомбах: он не бутон, а раскрывшийся цветок. В реймсском «Короновании» в лике Христа нет ни одной античной линии. Морщины на лбу, скошенные к вискам брови, лепка носа, «гусиные лапки» в уголках глаз, четкое разделение планов, впалые щеки, почти параллельно расположенные веки (изгиб нижнего спускается, а не поднимается), перекликающиеся с губами, уголки которых тоже опущены, – в этой голове все может служить символом готики, и, тем не менее, она по каким-то косвенным признакам производит впечатление античной. Стоит прикрыть ладонью корону, и на память приходит Микеланджело.
Отталкиваясь от абстрактных или символических фигур – Христа с романских тимпанов, животных, символизирующих евангелистов, – искусство через изображение святых приходило к невиданному прежде многообразию; чем больше оно очеловечивалось, тем меньше оставалось в нем абстрактного; от святого Марка в образе льва – к святому Марку; античное искусство никогда не очеловечивало свои абстрактные религиозные изображения путем их индивидуализации. Греция движется от абстрактных фигур к идеализированным, обойдясь без портрета, готическое христианство, напротив, идеализирует только
Одновременно с тем, как христианская церковь – и в меньшей степени Французское королевство – восстанавливали мировой порядок, Боговоплощение постепенно сменялось апофеозом; Христос-Царь, не вытесняя собой распятия, снижал тяжесть драмы, определившей историю человечества.
Это не значит, что стало легче изображать божественных персонажей, не впадая в кощунство. Гигантский Христос из Везле, Отёна и Муассака, занимающий центр микрокосма, был Христом по определению, но как быть с готическим Христом, изображаемым в биографических сценах, в окружении других персонажей, которые с каждым годом приобретали все больше индивидуальных черт? Как передать его божественную природу? В нем все больше человеческого, он все дальше от символа и трансцендентности, но ведь он остается Сыном Божьим. Новый стиль страстно, пусть и неосознанно, стремится соединить оба этих начала. Идеализация лица независимо от стиля изображения придает чертам, выражающим нужное чувство, максимум убедительности, гармонизирующей с остальными персонажами. (Ее антипод – карикатура – подчеркивает особенности лица.) С точки зрения человека, идеализация неотделима от осознания его внутреннего настроя; с начала христианства большая часть лучших образцов идеализации в европейском рисунке имеет либо католический, либо имперский характер. Христианская идеализация выражала порядок и гармонию, которые Церковь – не без трагических отступлений – пыталась внедрить в человека и его историю. В искусстве отсутствие порядка воспринимается не столько как ощущение беспорядка, сколько как драма. В своей борьбе против протестантизма иезуиты продолжат диалог Фомы Аквинского с Блаженным Августином; Церковь управляет человеком в той мере, в какой она разделяет его драму или снижает ее остроту. Искусство святого Людовика, обретающее равновесие и свободу в произведениях мастеров, писавших ангелов, Христа или посещение Девой Марией праведной Елизаветы – это искусство «Суммы теологии» и великих соборов, папы Иннокентия III и святого Бернара; это почти искусство мира. Оно же – искусство первого отступления дьявола. Если дьявол накрыл своей тенью античные формы, то при его отступлении они вновь появились на свет. Их считали порождением дьявола, но мы в это больше не верим. Дьявол, которого я имею в виду, метафизический или сатурнианский дух древней Азии, был далек от невинных ню, танца и пышного или скрытого декора. Христианин демонизирует античное ню потому, что оно его
