Голоса безмолвия полностью

Можно ли сказать, что в идолах – к ним мы еще вернемся – и в кельтских монетах частично присутствует инстинктивная выразительность? Но она присутствует и у Рембрандта, и у Микеланджело, и в метопах Парфенона. Но мы слышим утверждения, что та или иная монета, тот или иной идол – это выражение одного только инстинкта. Но если очевидно, что величайший скульптор, автор самого страшного варварского бога, – не самый страшный варвар, то на чем основана сила его стиля? Он либо копирует чужие формы, но тогда надо говорить о том, кто их изобрел, либо он сам их придумывает, но, если он слушает только свой инстинкт, почему его стиль связан с теми, что ему предшествовали? Это какой-то слишком робкий инстинкт, не сподвигнувший полинезийцев изваять хотя бы одну негритянскую скульптуру! Неужели Полинезия выращивала полинезийское искусство как хлебное дерево? А варварство производило варварские монеты? Тогда надо воздать должное подсознанию аборигенов Новой Ирландии, заставившему их создавать сложные, как головоломка, идолы, а также подсознанию озисмиев, которые, как о том свидетельствуют монеты, сумели объединить полосы и шары с причудливыми объемными формами, чтобы к 1950-м годам прийти к абстракциям! Этот вид подсознания уже не индивидуален, а носит расовый или региональный характер, и его абсолютная свобода незаметно приводит нас к детерминизму…

Но остается непонятным, как примирить инстинктивное искусство, от которого ожидаешь, по меньшей мере, разнообразия, характерного для детских рисунков, с преемственностью первобытных искусств. Каждое из них пытается с византийской точностью поддерживать или углублять стиль своих предшественников, и мы видим это так же явственно, как то, что Ван Гог опирается на Милле, если не откровенно ему подчиняется. Почти все лепные черепа Новых Гебрид происходят с небольшого острова Томан; агрессивно-цветное искусство архипелага если и смешивается с бело-черно-охряным колоритом Новой Гвинеи, то только в узких полосках…

Никто не сомневается, что в жизни этих скульпторов, как и в жизни чеканщиков армориканских монет и Фидия, сознание играло менее существенную роль, но значит ли это, что оно также играло не такую значительную роль и в их искусстве? Художественное сознание – это не способность к теоретизированию. Короли конголезского государства Луба отказывались заказывать свои изображения «хорошим скульпторам», которых не знали. Но кто же были эти хорошие скульпторы? Чтобы обнаружить, где заканчивается их инстинкт, как и инстинкт художника Океании, армориканского чеканщика монет, средневекового скульптора или Таможенника Руссо, достаточно поставить их произведения в один ряд с произведениями их предшественников, выстроенными в хронологической последовательности. В создании шумерской терракотовой керамики принимали участие инстинкт, случай и игра, как и в создании изделий из черного диорита в Лагаше, но это не делает их идентичными. Бесспорно, великий художник прислушивается к своему инстинкту, но только в том случае, если им обладает; иллюзия всевластия чувства в искусстве, родившаяся вместе с открытием готического искусства, снова возникает всякий раз, когда перед нами появляются образцы фигуративного искусства, которые невозможно объяснить ни эстетическими канонами красоты, ни подражанием природе.

Представление о том, что изобразительные искусства являются способом передачи видения и ярким выражением инстинкта, это никакая не теория: исчезая и появляясь на протяжении веков, оно являет собой фундаментальную иллюзию, в отдельные эпохи захватывающую и художников. Правда, больше в их собственной интерпретации, чем в их творчестве: если Коро провозглашал царственность природы, то Роден заявлял об этом с еще большим пылом, однако то, что он называл природой, было тем, что он у природы брал.