Средневековые мастера часто сами ничего не ваяли. Известна шутка Ренуара по поводу витража Шартрского собора: «Был там один малый, который ходил вокруг статуи с долотом и молотком и все стучал по ней и стучал! А в углу стоял другой, смотрел на первого и ничего не делал; я сразу понял, что это и был скульптор». «Наивные копиисты, воспроизводившие то, что видели их глаза», гораздо внимательнее изучали новые формы – от оправы из слоновой кости до миниатюры, чем домашних животных, которых наблюдали каждый день: пастух Джотто писал очень занятных баранов. Влияние Реймса очевидно в Бамберге и Наумбурге; влияние Санлиса – в Шартре, Реймсе, Манте и Лаоне. Итальянские гении цеплялись друг за друга, как за скальные выступы. Самые фанатичные реалисты ведут происхождение – в зависимости от времени – от мастеров романтизма или идеалистов, а то и от великой архитектуры. Гойя стоит на плечах Байеу, импрессионисты – на плечах Мане и традиционной живописи, Микеланджело – на плечах Донателло, Рембрандт – на плечах Ластмана и Эльсхаймера, Эль Греко – на плечах мастерской Бассано; дарование, проявившееся в юном возрасте, позволяет раньше начать копировать мастеров. Тот факт, что ни один художник, неважно – простонародный или виртуоз – не стал пейзажистом, пока пейзаж не освободился от фигур, которые он с великим трудом уменьшал, многое говорит о покорности художника природе, о границах реализма и о погруженности в чувство… Гений не имеет ничего общего с природой, если не считать того, что он забирает у нее, чтобы присоединить к своей собственной. Не важно, знает это художник или не знает, не важно, создает он картину после глубокого обдумывания или руководствуясь инстинктом, – произведение не вызовет у нас ни видения, ни эмоций, если в нем отсутствует стиль. Даже Рембрандт, Пьеро делла Франческа или Микеланджело в начале своего пути – это не тот, кто с большей, чем другие, остротой наблюдает за тварным миром, – это подросток, очарованный несколькими картинами, которые стоят у него перед глазами, стоит ему смежить веки, и этого достаточно, чтобы все остальное перестало его интересовать.
Гораздо более далекие от нас, чем мастера готики, степняки, занимавшиеся изготовлением изделий из бронзы, – работая с огнем и оружием, они были маргиналами, подобно мясникам и жрецам, совершавшим жертвоприношения и имевшим дело с кровью, – наверняка воспринимали себя иначе, чем Роден. Повлияло ли это их представление о себе на их отказ копировать традиционные сцены убийства диких животных и потребность создать нечто новое? Первый буддийский скульптор, посмевший закрыть глаза Будде; первый средневековый скульптор, посмевший заставить плакать Богоматерь; все те, кто посмел изобразить то, что хотел, а не то, что подсказывали ему органы чувств или его наставники, все они собираются вместе в наших музеях и в нашей памяти, приглашая в свою компанию Фидия и Микеланджело, а не их эпигонов. Я называю художником того, кто создает формы, будь он средневековым скульптором, как Гизельберт Отёнский, анонимом, как мастер из Шартра, иллюстратором миниатюр, как Лимбург, послом, как Рубенс, чиновником и другом короля, как Веласкес, рантье, как Сезанн, не от мира сего, как Ван Гог, или бродягой, как Гоген, и ремесленником того, кто повторяет созданные ими формы, какими бы красивыми словами ни прикрывалось его ремесленничество. Сколько подлинных произведений искусства мы открыли, научившись отделять его от ремесленничества! Невозможно перепутать взаимозаменяемых галло-римских скульпторов с автором капители в Пуатье; мастеровых, ваявших фигуры на кладбищах Пальмиры, с безвестным художником, предвосхитившим византийский стиль; изготовителей синих сланцев Гандхары – с создателями огромных статуй Будды или пророками искусства династии Вэй; рабов византийского канона с автором мозаик в монастыре Святого Луки в Фокиде – это было бы равнозначно тому, чтобы сравнивать Пуссена с подражателями Рафаэля или декораторами XVII века. Тот факт, что в Средние века (и в предшествующие тысячелетия) не существовало нашего понимания сущности художественного творчества, а такому гению, как ван Эйк, приходилось рисовать свадебные торты и расписывать ларцы, ничего в этом не меняет: великие художники и скульпторы преобразовывали унаследованные от предшественников произведения и трансформировали формы – не первые попавшиеся и уж точно не природные; и радость создания фигуры Христа в Муассаке, Королевского портала в Шартре или статуи Уты несопоставима с удовлетворением краснодеревщика, только что смастерившего отличный буфет. Даже будучи рабом, художник не перестает быть художником. Самый простодушный скульптор Раннего Средневековья и увлеченный историей современный художник, изобретая новую систему форм, извлекают ее не из подчинения природе или собственному чувству, а из конфликта с другой формой искусства. В Шартре и в Египте, во Флоренции и в Вавилоне искусство рождается из жизни, но только проходя через предшествующее искусство.
<p>III</p>
