Вот почему каждый художник начинает с подражания. Это подражательство, благодаря которому гений крадучись скользит, словно бедняк с фонарем с картин фламандцев, на самом деле – попытка принять участие в чем-то, но не просто в жизни. Художником человека делает созерцание не самой прекрасной на свете женщины, а самых прекрасных картин, что не отменяет эмоционального подъема, который он в этот момент испытывает; порождаемое искусством, это позитивное чувство, как и любое другое, в самом себе заключает стремление длиться. Увлеченная имитация – это банальная магическая операция; достаточно художнику вспомнить свои первые картины, а поэту – свои первые стихи, чтобы убедиться: им двигало желание приобщиться, но не к миру вообще, а к
Искусство по своей природе не является украшением жизни, что, впрочем, нам хорошо известно; Европа, долгое время придерживавшаяся противоположной точки зрения, часто путала призвание художника и предпочтения ювелира. Каждый знает, что, помимо реального, существуют и другие миры, и довольно бессмысленно смешивать их в некоем «мире грез», если под словом «греза» понимать одновременно язык сновидений и удовлетворение от исполненного желания. Мир искусства – фантастический мир, потому что отношения между его элементами не такие, как в реальном мире, но фантастичность составляет его сущность, что и отличает ее от изобретательной выдумки; Веласкес и Тициан не менее фантастичны, чем Босх и Гойя, а Китс – не менее, чем Шекспир. Вспомним, какое восхищение и иное, более смутное чувство мы испытали, впервые услышав подлинно гениальные стихи; это чувство было связано не с оценкой, а с откровением. Характерно, что подросток, потрясенный драматическим спектаклем, поначалу не понимает, кем он хотел бы стать: поэтом или актером. Мир искусства – это не идеализированный мир; это другой мир, и каждый художник в собственных глазах похож на музыканта.
В «Валаамовой ослице» (1626) Рембрандт старается не изобразить жизнь, а заговорить языком своего учителя Ластмана; для него любовь к живописи – это завладение в процессе письма чарующим его живописным миром; к тому же обладанию стремился юный Эль Греко, подражая венецианцам. Именно в этом подражании складывается художник, переходя от одного мира форм к другому миру форм, как писатель переходит от одного мира слов к другому миру слов, а музыкант – от одной музыки к другой. Когда Руо указал Дега на некоторые следы чужого влияния в его первых работах, художник ответил: «А вы когда-нибудь видели, чтобы человек рождался сам по себе?»[14]
Подражают не обязательно одному какому-то мастеру; иногда учителями становятся несколько близких друг другу предшественников (юный Рембрандт считал такими Ластмана и Эльсхаймера); иногда – довольно далеких один от другого (своими первыми итальянскими работами Эль Греко больше обязан венецианской живописи, чем Бассано). Случается, что начинающий художник подражает всему стилю целиком, а случается, что он берет у него что-то одно: аромат эпохи, украшения во флорентийском стиле, венецианский гобелен, выразительность умирающей немецкой готики, светлые краски импрессионистов, геометрию кубистов. Выставка «Свободные художники», которая после двадцати лет господства гитлеровской эстетики собрала в Мюнхене художников-самоучек, производила впечатление подражания парижской школе, хотя там не было имитаций ни одного конкретного французского мастера.
Не важно, рано или поздно творческий человек начинает писать картины, романы или музыку, не важно, насколько сильны его первые работы, – за ним всегда стоит мастерская, собор, музей, библиотека, публика… Потому что живопись, изображая трехмерный мир, сама существует только в двух измерениях, а любой нарисованный пейзаж ближе к любому другому нарисованному пейзажу, чем к тому, с которого он списан. У начинающего художника нет выбора между учителем (или учителями) и своим «видением»; он выбирает между картинами и другими картинами. Если бы его видение не было чьим-то еще, ему пришлось бы изобрести живопись.
Мы плохо различаем эту особенность художественных произведений, потому что на протяжении веков при анализе рисунка предполагалось, что он не имеет собственного стиля и выполняет «фотографическую» функцию (хотя сегодня мы знаем, что и у фотографии может быть свой стиль): якобы рисунок служит основой картины, а уже на него накладывается стиль. Это создавало иллюзию существования
