Доски трещали, обнажая тьму, съевшую воздух, та разлеталась, завидев лучистое солнце, и по утвари, зажатой под прессом разрушения, можно было понять, где была кухня, кладовая и детские спальни. Жилища больше не было. Костяные хребты карателей потрудились и над тем, чтобы сравнять с землей всю восточную часть Ламуту. Сотни амийцев остались без домов, а десятки других несчастных лишились и своих близких. Петитата насчитала четырнадцать трупов, сложенных на песчаном побережье в ряд. Накрытые покрывалом смерти, они привлекали крикливых тупуинов и меньше белокрылых манубастов. Стервятники кружили над головами красноликих мальчишек, приставленных стеречь тела павших. Те бросали в птиц копья и орали бесноватыми зверьками, бегая то назад, то вперед. А когда воздух в их легких заканчивался, падали на песок и, запыхавшись, дышали. Для каждого покинувшего Думастирий убитые были большой потерей прошлой ночи, но если вспомнить число погибших под гнетом изумрудного Гивала, все эти жертвы томились, увы, незаметными крупицами на огненном песке. Откинув покрывало на одном из них, Аккертон поморщился. Полтуловища бедолаги отсутствовало, другая окаменела ужасом, засевшим в стеклянных глазах.
– Почему их не было в Думастирии? – спросил он амий-ку, зависшую над плотью побагровевшей старухи.
Петитата беззвучно плакала, явно признав в чертах женщины что-то родное.
Когда Аккертон подошел к ней, он понял, по ком эти слезы. Это была ее бабушка, добровольно отдавшая свою жизнь во спасение молодых душ.
– Сизида, – вырвалось слюнями с ее губ. И даже руки возлюбленного, обогревшие девичьи плечи, не способны были прогнать подоспевшую боль.
На сиплый вой дочери подоспели родители. Десять тяжелых шагов сына к матери склонили ноги в коленях, сковав горло свинцовой дланью. Дышать было практически нечем, и Гурдобан дрогнул. Мать опустошенным взглядом созерцала небо, а на ее щеках засохла черная кровь. Осквернители тел – краснобрюхие мухи – залетали в приоткрытый рот и вылетали из раздутых ноздрей. Торговец, израненный утратой, распахнул уста, оголив клыкастые зубы, но звук так и не сошел с искривленных губ. Мужество, протекающее кровью по его венам, не позволило пролиться слезам. Мать взрастила его таким, но как же он мог упустить ее из виду. Все, кто вместе с ней взойдут на порог вечности, не будут забыты. Красные фирты сложат песни о храбрецах и воспоют у ночных костров. Но это не может быть облегчением.
Сэйла, нашептывая напутствие умершим, как зачастую делала оракул Палития, рассекала воздух трясущимися руками. Жест небесной благодати в виде сомкнутых в щепотку пальцев задрожал над тяжелой головой почившей, затем к левому плечу устремился жест вечной памяти скрещенными безымянными перстами. Все завершил жест извечной любви, то была ладонь, коснувшаяся правого плеча.
– Вот теперь она обретет покой, – прошептала амийка, поцеловав почившую в лоб.
Бафферсэн у кромки воды, накатывающей стелящимися волнами, созерцал обезглавленное изваяние наполовину утопшего думаста. Для него смертей было более чем достаточно. И он стоял один, страшась подойти к останкам жертвенного ряда. Тут и там срывались голоса охотников, разбирающих груды разрушенных построек, они находили тела и призывали врачевателей тайку. Лекари с тряпичною ношею наперевес, мешком, повисшим на спине, позвякивали керамическими баночками с мазями и прочими лекарствами. Они то и дело отправляли мальчишек в хижины за бинтами и призывали думаста облегчить муки раненых.
С южной стороны пепелищ показалась Палития, завернутая подобно святой в коралловую мантию до пят. Она воспевала храбрость жертвенных ягнят, посыпая из позолоченной урны порошок черного цвета. То была Везтинская пыль, обжигающая ее руки. Но разве не через мучения можно было обрести истинную веру и утвердить собственную жертву во благо легкого пути красноликих душ. Пыль, уносимая ветром, оседала на листве береговых деревьев, и та, чернея, увядала, будто сама смерть касалась ее.
Заприметив это, Бафферсэн усомнился в разумности великого оракула, как и в том, что она слышит голос из праха Чаргли[24]. Его внимание переместилось, когда на горизонте показался призрачный контур толстобокой «Депоннэи», а вместе с ней красное древо ««Одира», алеющее на белоснежных парусах. Протяжным криком о помощи оборвалась и эта заинтересованность. Охотники Гурдобана, разбирающие завалы его обрушившейся хижины, наткнулись на три тела в бессознательном состоянии и тушку вполне себе живенького ребуза.
Свинья взвизгнула, попыталась вырваться из чужих рук, и поросячьи глазки забегали.
– Скорее сюда! – закричал рослый амиец. – О Думаст! Это пьянчуга Пидмен!
За ним закричали двое других:
– Откуда здесь урпийка?!
– Что за рыжеволосая бестия!
Если бы Франк понимал их язык, то его ноги уже бы неслись к завалам хижины. Но незнакомые слова лишь на минуту завладели его мыслями.
Озадаченный находкой, Гурдобан накрыл лицо матери покрывалом, в последний раз поцеловав ее в лоб.
– Прощай, мой свет, – хрипло произнес он. И встав на ноги, устремился к дому.
