Приспешник власти более не стал чесать языком и удалился прочь, оставив старуху со своими мыслями, одной из которых была хвала великой кэре за то, что он не заметил золотистую брошь. Та почти была втоптана в мох, но все же заметна для знающих глаз.
Поднятый взгляд туда, где зияла брешь, больше не обнаружил лучи солнца, но сумел разглядеть на одном из выступов тельце маленькой пташки, павшей замертво. Малютка полакомилась мхом, и токсин сделал свое дело. Теперь-то она ее съест. Вот только нужно дотянуться. Что касалось ребуза, смердящего в метре от нее, то она не желала его даже касаться. Жаль, что отпущенное в этой пещере время ей доведется провести с этим куском тухлого мяса.
Тонкая игла, пронизывая почерневшую кожу, сшивала края зияющей раны. Белые нити аккуратными стежками ложились пятисантиметровым швом, над которым корпела рука мастера. Пожилая женщина, называемая Армахилом Чикиной, относилась к числу умелых лекарей и, что самое немаловажное, была единственным викартом[26] в округе. В мире людей таких, как она, называли хирургами от бога, здесь во всем этом видели промысел темных сил.
«Латать раненых может лишь природа, – считали многие.
– Тот, кто должен умереть, обязательно умрет». Но мудрецы отводили викартам особую роль, считая их посланниками шестипалого Бога. Из таких был Армахил, мелькающий возле Чикины с чаном теплой воды. Сабис поддерживал огонь в очаге и следил за тем, чтобы лучина в настольной лампе не тускнела. За домом плодотворицы вовсю царствовала ночь, развесив по небу мириады сверкающих звезд. Тут и там насвистывали цикарды – существа, напоминающие летучих мышей, но раскрашенные, в отличие от них, разноцветными узорами.
– Артерию-то я сшила, – помрачнела Чикина, – уже как пять лун прошло, теперь, когда мазь сняла воспаление тканей, залатала рану, но, о великий старейшина Кэра-бата, он останется нем до конца отведенных ему дней. Такие повреждения обычно приводят к смерти, – она окунула руки в чан с теплой водой, и кровь, засохшая на коже, растворилась.
– Сколько? – спросил старик, поглядывая то на старуху, то на Сабиса, застывшего с кочергой у очага.
Чикина помедлила с ответом, обтирая толстые персты об повязанный на бедрах синий фартук. Желтый свет ламповой лучины слегка потускнел, и ее глаза накрыла подоспевшая тень. Но губы еще было видно.
– Восемнадцать изумрудных пет, – ответила она. – Знаю, что дорого, – развела руки по сторонам, – но мой труд, сами знаете, жестоко наказуем. Вчера вот только Гарпиновские псы пришли за юной Кинзи, а она была осторожнее всех. Говорят, казнят ее прямо на площади за то, что возомнила себя равной шестипалому Богу.
– Да, я слышал, – помрачнел Армахил. – Не верится, что сам когда-то осуждал такой дар. Сабис, принеси вознаграждение.
Юнец прошмыгнул из малой гостиной в небольшую спаленку, где вынул из ветхого комода шкатулку, украшенную кристаллами яшры. Она сияла десятком янтарных кристаллов, озаривших его гладкую кожу. Откинув лучистую крышку, пальцы правой руки сомкнулись в кулак, глубокому взгляду предстало двадцать изумрудных пет, и не петой больше. Все, что было выручено за узорную черную мантию и кожаные сандалии.
– «Прискорбно мало, – подумал парень. – Я должен найти заработок».
Через минуту в ладони старухи зеленела горсть наполированных пет, а на лице показалась полусгнившая улыбка.
– Через черный ход, – попросил ее Армахил. – Нынче выходить вот так на порог опасно.
Старуха покивала седой головой, снимая промокший от воды фартук. Ее взгляд еще раз упал на мужчину, лежавшего без сознания на койке, пятисантиметровый шов, глаза, заплывшие темными кругами, и ушел в сторону зияющего в полу погреба. Именно там, под землей, и пролегал черный ход. Этим путем она и пришла сюда, пробираясь меж глиняных стен, поросших древесными корнями. Старуха, покряхтев, ступила ногой на деревянную ступень, другая за ней, и седая голова скрылась в темноте открытого люка.
Оставшиеся переглянулись. Армахил сразу прочитал во взгляде паренька бедственность их положения.
– Что? – спросил он. – Выгреб подчистую?
Он доковылял до пуфа у открытого очага, присел и расправил перед огнем старческие ладони.
– Совсем недавно на этих пальцах красовались именные перстни, – продолжил он говорить. – Зеленый перстень был фамильным. Мой отец, рихт Оргунский, оберегал его всю жизнь, а после смерти вместе с остальным имуществом перстень достался мне. Но надеть я его смог только после того, как сбежал из оков сицилского зирда. Сколько нам за него дали?
– Двадцать пять пет, – ответил Сабис, подойдя к нему поближе. – Может быть, стоит все же попросить помощи у королевы? Или у вашего друга старосты Мирдо. Вы и так уже распродали все памятные вещи.
– Не все, – ответил старик. – В Батуре, в моей опочивальне, имеется множество ценных вещей.
– Разве их не изъяли вместе с должностью лидера Кэра-бата? – спросил юноша, принявшись разминать старческие плечи.
Армахил почти застонал, ему так давно не разминали старые кости.
