Кроме змеи, плодотворица припомнила еще и символ рихта румальерских пустошей. Того самого, что был первым избранником кровожадной Алитиеры и от которого продолжился род Яснооких. Этот символ в виде двух смыкающихся дуг, украшенных красными камнями, говорил о единстве степных варваров, пришедших однажды на поклон к великой завоевательнице. Тогда Гербус Ясноокий еще не был рихтом, он носил звание великого букту-игно – правителя кочевых племен. Но после того как варварские взгляды властвующих сошлись, их скорый союз воспылал огнем страстной любви на фоне кровопролитных порабощений неугодных королевств. Символы смешались, змея поместилась в лоно дуг, превратив знак в некое подобие человеческого глаза.
Все бы ничего, но что означал меч обвитый змеиными кольцами? Он выпадал из общей картины, ибо был не узнан ею. Глубокий вдох окончательно лишил Бирвингию сил. В совокупности с упадком ее голова начала кружиться, смазывая реальность в поток из мутных красок. Зеленые, черные, белые пятна плыли и громоздились вокруг, шум в ушах напоминал рой пчел, кружащий над головой. Непослушное тело онемело, и плодотворица выронила брошь из рук, склонившись над лужицей чистой воды. Реальность плыла, будто она была раскрученной юлой, и на фоне всего этого послышались чьи-то шаги.
– «О великая кэра! – взмолилась про себя старуха. – Брошь, мне нужно проглотить брошь, пока ее у меня не отняли».
Руки судорожно закопошились в участке ближайшего мха.
– Да где же ты, – прошептала она.
Но только старуха успела коснуться чего-то наощупь похожего, как чья-то нога, ступив на ее спину, прижала плоть к земле.
– Не шевелись, кэрунская сука, – выдавил неизвестный. – А то твоя башка лопнет на этом же камне.
Бирвингия замерла от подступившей боли, пытаясь усмирить свое частое дыхание, когда сердце колотилось вовсю.
– Кто ты? – вопросила она. – Мне больно.
Жалостливая немощность старухи нисколько не трогала чувства неизвестного. Он смеялся, сплевывая слюни прямо на ее спину. А потом голова пленницы стала настолько тяжелой, что плюхнулась без сил в неглубокую лужу, и в рот проникла вода. Дышать было нечем, и старуха начала захлебываться, шевеля руками в попытках обрести свободу. Неизвестный не отпускал, его обнаженные ступни казались гигантскими, а помыслы самыми ужасными.
– Сейчас я отпущу тебя, – сказал он. – И ты пожрешь. Твоя еда – вчерашняя тухлятина, ребуз в стадии разложения. Ты поняла?
Конечно же, ответить Бирвингия не могла, она почти захлебнулась. И тогда неизвестный убрал ногу, дав ее телу возможность подняться.
Вода, студеная, колючая, сняла помутнение как рукой, и взгляд старухи прояснился. Она дышала так, как будто пробежала без остановки не одну версту, смотря на ублюдка, посмевшего свершить такое. То был Гессар, пялящийся на нее с такой брезгливостью, как будто перед ним стояла чумазая свинья.
– Будешь жрать мох, – сказал он. – Посажу на цепь.
– Но у меня не было еды, – пропищала старуха. – Я ела все, до чего могла дотянуться.
Он харкнул ей под ноги. На его мускулистом теле содрогнулись мускулы.
– Ах ты лживая гадина, – фыркнул он на нее. – Я знаю, почему ты его ешь, но все твои попытки напрасны.
Пухлые губы искривились в непонятной ненависти, так, словно к ней у него были какие-то счеты, которые он собирался свести. Темная кожа в лучах уходящего солнца покрылась капельками пота.
– Скоро ты покинешь это место, – сказал Норф. – Твоя королева шлет нам глупые послания, вопрошая о деталях твоей гибели. Не ровен час, пришлет посланника, – голубые глаза сверкнули своей зоркостью. – Но моя госпожа, великая Бакина, мудрее всех островных правителей, она собирается переправить тебя на Иргейн, подарком пэлсе[25] Морте, что мечтает заиметь в своем диковинном саду хвойную шульеру. Ты сгниешь в ее корнях.
Бирвингия сжимала пальцы в кулачки, не понимая, ради чего все это. Неужели из-за того, что она нашла отрог изгоев, напала на след Нипрага и уличила правительницу Аскии в предательстве устоев Священного Союза.
– «Пэлса Морта, значит, – подумала она. – Вот еще одно основание убить меня, я услышала имя вражеской союзницы».
Она так хорошо знала эту девочку, правящую Иргейном, что не могла поверить.
– «Это юное создание не пойдет на такое, – думала она. – Хотя подле нее есть хитрый и жадный регент Зишу. И пусть она великая пэлса, но пэлса с сознанием ребенка».
Норф Гессар кивком головы указал на тушу тухлого ребуза, посиневшего до сизого оттенка. Вокруг нее кружились краснобрюхие мухи, а из живота торчало багровое ребро.
– Если хотите убить, зачем кормите? – спросила его старуха, чуть осмелев.
Гессар хмыкнул.
– Убийство – наша цель, – сказал он. – Но желание Бакины – показать тебе перед смертью, что чувствуют деревья, которые вы в своем восточном саду уродуете, делая карликовыми.
– Это культура всего народа, – ответила ему Бирвингия.
– Почему же вы судите за это только меня?
– Потому, – ответил Норф, – что ты всея плодотворица Салкса. И к тому же увидевшая больше, чем нужно.
