— Знаешь, чего я хочу от тебя, Ивата? Просто скажи мне правду, и все. Ты ведь не полицейский, так? Ты здесь, чтобы заткнуть дыру. Нет, пропасть. Чтобы удержать себя от алкоголя. Ты ведь не работать сюда пришел, как мы. Я тебя знаю, Ивата. И знаю, что у тебя в жизни больше ничего не осталось. И знаешь, что я намерен сделать? Отнять все это у тебя. И твою подружку Сакаи в придачу. — Он прошелся двумя пальцами по груди Иваты и потянул его за нижнюю губу. — Ну же, не расстраивайся, рано или поздно это должно было случиться. У нас с тобой как любовь с первого взгляда, только наоборот. Мы люди разной породы. Нашей ненависти друг к другу не нужен повод. Это у нас в крови, полагаю.
Морото сделал знак рукой, и Ивата оказался на свободе. Он нетвердо держался на ногах, перед глазами плыли цветные круги.
— Ты забрался слишком далеко от Диснейленда, мышонок. А Токио — моя территория.
Ивата побрел прочь, стараясь ни с кем не столкнуться. Морото, раскрасневшийся, встал на стул ногами и восторженно проорал, поднимая вверх руку с банкой пива:
— Инспектор, время-то даром не теряй!
Ивата спустился в слабо освещенный полуподвальный бар. Там была лишь одна оживленная компания: пять пингвинов теснились на небольшом бетонном выступе над бассейном с мутной водицей. В последний раз он был здесь очень давно — в другой жизни; ему не хотелось вспоминать точнее. Разочарованные американские туристы старались не смотреть на птиц; официант на ломаном английском зачитывал им сегодняшнее меню. Но для Иваты оно ничем не отличалось от вчерашнего.
Он сел у стойки бара и заказал водку с тоником. На другом конце юноша — белый воротничок — заливисто хохотал над остротами своего клиента, хотя его раскрасневшееся лицо выражало крайнее смущение. Ивата выпил три коктейля подряд, чувствуя, как приятное тепло разливается по всему телу, наслаждаясь и одновременно страшась этого состояния. Ведь он изо всех сил старался вновь начать пусть и бессмысленную жизнь — подобно человеку, выбравшемуся из разбитой машины и голосующему на шоссе, размахивая окровавленными руками. Но агрессивный алкоголик, что сидел у него внутри, сопротивлялся. Его было не уломать. А знакомое тепло гигантской волной могло унести его прочь отсюда, за сотни миль, где он трепыхался бы как ненужный обломок на поверхности никчемной жизни.
Он выпил еще три стакана. У него горели уши, а в животе урчало. Он знал, что алкоголь придаст ему легкости и спасет от последствий. Поможет взлететь над бездной и взглянуть в ухмыляющуюся рожу своей поганой жизни. Он хотел погрузиться во всеобъемлющий холод, чтобы вообще забыть об ощущениях.
Ивата глушил спиртное в попытке забыть о Клео, пока сон и явь не перестали разниться. А где-то вдали, за пределами разума, бормотало черное солнце.
Ивата открыл глаза; все вокруг расплывалось неоновыми волнами.
— Иди домой, дружище. Тут нельзя спать, — повторил бармен с нажимом.
Проснулись пингвины. Пластиковое ведро с рыбой перевернулось, и его поблескивающее содержимое вывалилось на пол. Рыбешки пытались увильнуть от острых клювов, но птицы методично заглатывали добычу. Лишь один из пингвинов не участвовал в трапезе; он взбирался на самый высокий приступок, чтобы нырнуть оттуда в бассейн, а вынырнув, повторить все сначала.
Черные головы и белые фраки птиц были измазаны кровавыми рыбьими внутренностями. В углу пустовала конура с нарисованной головой улыбающегося пингвина.
Вдруг с ясностью ночного кошмара Ивата вспомнил, почему он узнает это место. Они бывали здесь с Клео — в прошлой жизни, конечно. Приходили на кофе с тостом после ночной попойки с друзьями.
Этого Ивата не помнил. Он только помнил, как Клео высмеивала это дурацкое заведение. Она ужасно любила странности Токио — все эти мультяшные приколы на каждом шагу, несмотря на серую, невыразительную действительность.
Ивата слез со стула, забыв оставить деньги — так торопился убраться прочь, пусть бежать было и некуда. Он в последний раз оглянулся на ныряльщика, словно застрявшего в замкнутом круге, мечтающего вынырнуть далеко-далеко отсюда.
Он снова шел по закоулкам района Икэбукуро, переступая лужи блевотины, опираясь на поросшие мхом стены. Он двигался на юг. Находясь в одиннадцати километрах от своей квартиры, но был не в состоянии этого осознать, как и того, какое сейчас время суток.
Ивата миновал Университет Гакусюин, вдоль которого стеной стояли старые деревья, чьи могучие кроны печально нависали над дорогой, идущей параллельно линии Яманотэ, которая так и не напомнила ему о путешествии из далекого детства. Он прошел мимо больницы Такаданобаба, где у крыльца столпились пациенты-курильщики. Наконец показался необъятных размеров вокзал Синдзюку, уже успевший заглотнуть почти всю свою каждодневную порцию в три с половиной миллиона пассажиров.
