Ему вдруг пришла на память старая детская игра с поисками спрятанной вещи, и он возликовал: «Холодно, холодно, холодно!» Он мысленно осматривал тайник с оружием, прикидывал, можно ли его обнаружить, и вспоминал, как он мальчиком радовался, когда спрятанную им вещь, несмотря на усердные поиски, никому не удавалось найти.
«Холодно, холодно, холодно!» Он совсем успокоился, тягостное тиканье пульса утихло, волнение улеглось. Теперь он даже искоса наблюдал за Клуттигом, который сидел на столе, постукивая пальцами по колену. Эсэсовец коварно оглядывал неподвижно стоявших, фиксируя каждое лицо; заключенные смотрели прямо перед собой. Царило то парализующее напряжение, которое ежеминутно могло взорваться. Прошло довольно много времени, пока возвратился Райнебот. На его лице блуждала насмешливая улыбка, брови были подняты.
– Пусто! – лаконично изрек он.
Клуттига захлестнула волна ярости. Он соскочил со стола.
– Гефель, вперед!
Гефель вышел из шеренги и остановился в двух шагах перед Клуттигом. Но тот смотрел не на него, а рыскал глазами по заключенным.
– А ну, где тут польская свинья Кропинский? Ко мне!
Кропинский медленно двинулся с места, прошел между рядами и встал рядом с Гефелем. Райнебот подрагивал коленкой. Розе стоял, оцепенев, и изо всех сил старался не сгибать ног, которые сделались словно ватными. Лица заключенных были жестки, сумрачны, неподвижны. Пиппиг переводил взгляд с Клуттига на Райнебота.
Клуттиг задыхался от бешенства. Голова его словно одеревенела. Он пытался овладеть собой.
– Где ребенок? – зловеще прошипел он сквозь зубы.
Кропинский от волнения проглотил слюну. Никто не издал ни звука. Клуттиг мгновенно потерял самообладание.
– Где еврейский ублюдок, я спрашиваю?!! – взвизгнул он и с пеной у рта накинулся на Гефеля: – Отвечайте, вы!!!
– Здесь нет никакого ребенка.
Клуттиг взглядом призвал на помощь Райнебота; от злости слова застревали у него в глотке.
Райнебот неторопливо подошел к Кропинскому, притянул его за куртку и почти дружелюбно спросил:
– Говори, поляк, где ребенок?
Кропинский энергично замотал головой:
– Я не знать…
Райнебот размахнулся. Искусный боксерский удар пришелся точно в подбородок Кропинскому. Удар был настолько сильным, что Кропинский отлетел к шеренге. Товарищи подхватили его. Изо рта у поляка потекла алая струйка.
Райнебот опять схватил Кропинского за грудки и повторил удар. Кропинский осел мешком. Райнебот сунул палец за борт кителя.
Своими ударами он подал Клуттигу сигнал, и тот принялся исступленно молотить кулаками по лицу Гефеля.
– Где еврейский ублюдок? – визжал эсэсовец. – Выкладывай!
Гефель прикрыл руками голову. Тогда Клуттиг с такой яростью пнул его сапогом в живот, что Гефель, вскрикнув, согнулся.
Пиппиг тяжело дышал. Он судорожно сжимал кулаки. «Продержаться, продержаться! – внушал он себе. – Они уже под Оппенгеймом! Осталось недолго. Продержаться, продержаться!..»
Внушал ли он эти мысли себе или двоим избитым? Он не знал, но чувствовал, словно его мысли обладали такой силой, что могли передаться им и поднять дух товарищей.
У Клуттига дрожала нижняя губа. Он оправил китель. Гефель с трудом выпрямился. Удар сапогом чуть не вышиб из него дух. Опустив голову, он хрипло дышал. Кропинский валялся без движения.
Райнебот лениво взглянул на свои часы.
– Даю вам всем минуту сроку. Кто скажет, где спрятан жиденок, получит награду.
Заключенные словно оцепенели. Пиппиг вслушивался в тишину. Неужели кто-нибудь заговорит? Он поискал глазами Розе. Тот стоял спиной к нему, но Пиппиг заметил, что у Розе дрожат руки.
После бесконечно долгих тридцати секунд Райнебот снова взглянул на часы. Внешне он казался беззаботным, но на самом деле напряженно думал. «Нагнать на болванов страху, – решил он, – и они размякнут».
– Еще тридцать секунд, – любезно сообщил он, – и мы заберем этих двух… к Мандрилу… – Он сделал выразительную паузу и растянул губы в коварной усмешке. – Если с ними там что-нибудь случится, это будет на вашей совести.
Избегая смотреть на заключенных, он уставился на часы, словно спортивный судья на старте.
Взгляд Клуттига блуждал по лицам. Обе шеренги стояли неподвижно, будто отлитые из металла. Пиппига пробирала дрожь. Не взять ли все на себя? Выйти вперед и сказать: «Я спрятал ребенка, я один…»
Минута истекла. Райнебот опустил руку с часами. Пиппига словно толкнули в спину: «Ну выходи!» Но он не тронулся с места.
Райнебот носком сапога ткнул Кропинского в бок.
– Встать!
«Ну давай, выходи же!» – Пиппигу в самом деле показалось, что он двинулся вперед, невесомый, как во сне. Кропинский, шатаясь, поднялся и от пинка Райнебота отлетел к двери. Не страх и не трусость удерживали Пиппига. Остановившимися глазами смотрел он вслед Гефелю, когда тот пошел к двери…
Заключенные еще долго стояли, парализованные происшедшим, пока Розе, потрясая кулаками, не завопил истошным голосом:
– Я больше не могу!
Тогда наконец ряды ожили, и Пиппиг очнулся от оцепенения. Он протолкался к Розе, схватил его за куртку и пригрозил кулаком:
– Заткнись!
