Не закричала. Поняла, что глупо и бесполезно. Она может заступаться за шамана сколько угодно; поверят Лыкову, а не ей.
Лыков – спортсмен, активист, всеобщий любимец. Герой, сумевший вывести с горы Мертвецов товарищей, вынесший на себе чуть живую девушку. А шаман – служитель языческого культа. «Рассадник суеверий», – вспомнила Таня слова из телевизора.
Шамана даже слушать никто не станет. За то, что он якобы бросил Нину, его посадят в тюрьму. А с исчезновением шамана умрут и посёлок, в котором он живёт, и Танина родная деревня.
Таня слышала, что их не переселяют в город лишь благодаря шаману. Не снимают с линии единственный автобус, завозят в магазин продукты. Ходили слухи, что шаман пользует райкомовских шишек, их жён и любовниц. Женщинам помогает сохранить красоту, избавляет от нежелательных беременностей. Мужчинам возвращает мужскую силу.
Но если Лыков пойдёт в милицию и вывалит своё враньё – а он его обязательно вывалит, Таня этого барана знает! – то шаману не помогут никакие покровители. Даже и пытаться не будут, просто отвернутся. Сделают вид, что знать не знают, кто такой шаман. Говорят, что слухи о трагедии уже до Москвы дошли… А не будет шамана – не станет посёлка, не станет её деревни. И вся Танина родня переберётся в город, в таких случаях государство даёт квартиру.
При мысли о том, что снова придётся жить под одной крышей со сварливой матерью, пьющим отцом, двумя младшими братьями и глухой бабкой, Таня едва не взвыла. Покоя ей не дадут, это точно. И нормально устроить собственную жизнь тоже не дадут. Мать и так ноет в каждый её приезд, что Таня только о себе думает, хоть вовсе домой не приезжай. А будет ныть каждый день. И никуда уже не сбежишь, из общаги-то выселят…
Таня стиснула кулаки в бессильной злобе. Какая же ты сволочь, Лыков! Погубил Нину, а теперь и шамана хочешь погубить? И Кешку Быстрицкого тоже?
Тане отчаянно нравился Кешка. Красивый, обходительный, одевается хорошо, говорит по-интеллигентному. И пробивной, в институте все уверены, что далеко пойдёт. Вот бы за кого замуж! Тогда уж точно с матерью жить не придётся. На новогоднем вечере Кешка её два раза приглашал. Девчонок вокруг него много вьётся, но и Таня себе цену знает. Всех разгонит, никуда Кешка не денется… А Лыков, получается, и Кешке всё обгадить хочет! Морозов правильно сказал, за такое и с кафедры, и из комсомола выпрут. Надо ж им будет найти виноватого, а тут – вот, пожалуйста. И прощай, Танины надежды…
Сволочь этот Лыков! Сам во всём виноват, а закопать хочет других. И прихвостни его туда же.
«Правильно, Олег! Нужно рассказать правду!»
Идиоты. Мало вам на горе досталось… Знала бы – всем бы подлила капель, чтобы вообще никуда не ходили! Тогда ничего бы не случилось. И Ниночка была бы жива.
Хотя… Таня встрепенулась. Угостить эту троицу каплями и сейчас не поздно. Она нащупала в потайном кармане пузырёк. Оставлять его в общаге опасалась, носила с собой.
Зайти сейчас в зал, рассказать, что пришла за фотографиями. Можно даже признаться, что ключ со стенда стащила. Лыков её не пошлёт, он любит из себя благородного строить. А потом – то-сё, я замёрзла, давайте чайник поставим… Только сделать это надо сейчас. Пока они не ушли.
Выбор, что важнее – эти три подлеца или жизнь родной деревни, карьера Быстрицкого, за которого мысленно уже вышла замуж, перед Таней не стоял. Она не сомневалась ни секунды.
Решительно потянула на себя дверь спортзала.
Татьяна Васильевна снова замолчала.
– Дальше? – спросил полицейский.
– Дальше мы пили чай. Парни так и сидели в зале, с чайником возилась я. И накапала несколько капель в каждый стакан. Вкус не резкий, никто не заметил. Я не собиралась их убивать! Просто хотела задержать, не допустить признания. Надеялась, что, пока Лыков будет болен, сумею его отговорить.
Саша скептически хмыкнул.
– Но не рассчитали дозу. От волнения, естественно. Так?
– Именно.
– Нет, госпожа Шарова. – Тимофей покачал головой. – Если бы вы и впрямь собирались ограничиться высокой температурой, то накапали бы препарат ещё и себе. Чтобы никто ничего не заподозрил – просто инфекция, бывает. Но вы не болели. По свидетельству Быстрицкого, через два дня присутствовали на похоронах Нинель.
– Я не рассчитала дозу, потому что волновалась, – отчеканила Шарова.
И отвернулась.
