Крис посмотрел на входные двери. Шестое чувство, все его существо заставило Вертинского обернуться. Неужели официантка ему так понравилась? Очень некстати. Но вместо очаровательной блондинки он увидел входящую в зал брюнетку. Знакомую брюнетку.
На ней были неизменная юбка-карандаш, красная помада и как-она-на-них-ходит шпильки. Татум пару секунд искала в зале глазами кого-то и, помахав рукой, направилась в глубь помещения.
Села через два столика от Криса, предварительно заключив в крепкие объятия своего знакомого. Парня разглядеть не удавалось – он сидел к Вертинскому спиной, зато Тат он видел прекрасно: у нее были пышная прическа, красный лак на ногтях и широкая улыбка. Татум смеялась, пила шампанское и, очевидно, хорошо проводила время.
Крису стало не по себе. Он отчаянно пытался вернуть русло мыслей в бизнес-колею, инвесторам нужны были ответы на вопросы, но волнение на кончиках пальцев не унималось.
Похороненные часом ранее чувства рвались наружу извращенной сублимацией.
Татум магнитом притягивала его взгляд, будто назло ничего не замечая.
В груди заклокотала непонятно откуда взявшаяся ревность. Вертинский закусил чувства стейком лосося. Свободный край сознания, флагом развевающийся на ветру ее смеха, пытался осмыслить момент.
Мозг разделился на два рукава реки: оборот, доходность, проценты, кадастры и… чертова Дрейк.
Вертинский неожиданно улыбнулся, отвечая на очередной вопрос Ракова. Это просто чувство собственничества. Не более.
Крис понимал, что он – не единственный знакомый Татум, может, даже не единственный, с кем она спит, но иногда хочется сказать: «Этот человек только мой», без подтекста, просто «мой», и все. А это быстро проходит. Как диск, который даже не слушаешь, но никому не даешь, потому что он твой, и все. Но потом про него забываешь. И про Дрейк он забудет тоже.
Утекающее к столику Татум состояние вернулось к Вертинскому. Окно открытого для глупостей сознания закрывалось.
Но его распахнул сквозняк. Предательский порыв, некстати хлопнувший дверью здравого смысла.
– Объясни еще раз, за счет чего уменьшаются риски?
Борис Игоревич Раков вставил мысль между дверью и сквозняком против ветра. Но ее удалось только прищемить.
Спутник долбаной Татум Дрейк повернулся в сторону Вертинского, чтобы позвать официантку.
Крис узнал в нем Виктора – предводителя Якудз. Наркоманов, дилеров и вандалов.
Навылет. Самым крупным калибром. Дырой с самого Криса.
Душа Вертинского подпрыгнула, ухнула в живот и разлетелась по помещению стайкой воробьев. Татум же дробью своей улыбки застрелила каждую пернатую тварь.
Время остановилось. Мысли путались, дверь открывалась шире, плененные чувства сбросили кандалы. На Вертинского обрушился ураган. Он сам стал ураганом.
Кровь отлила от лица, губы побелели, недавно зажившая корка на костяшках треснула.
Она тоже. Тоже его предала. Весь мир во главе с Татум Дрейк вдруг оскалил зубы и повернул орудия в сторону Криса. Командующий стал иноагентом, мышью, грязью под топотом солдатских ног.
Не знал куда и не имел права идти, лишь превращался в пыль под копытами табуна собственных эмоций. Похороненные мертвецы подняли свои головы.
«Ты опять ей хамил?»
«Я всегда буду любить тебя».
«Они хотят что-то эдакое».
«Кто ты?»
«Мне с тобой не о чем трахаться».
Голос Татум среди них звучал громче всех. Размазывал, катком проезжался по Вертинскому, не давая шанса вздохнуть.
Он тонул. Тонули и розы в декоре, и стол, и золотые запонки Ракова. Через толщу воды Крис слышал лишь ее смех, приговором эха отражающийся от стен.
На его стороне нет никого. И его самого у Криса не было больше.
Душу вывернуло наизнанку, он вышел из себя и не вошел обратно.
Привычка на инстинктах заставила вскипеть кровь.
Крис вдруг осознал, что не потерян. Не предан, не подавлен, не обижен. Он был чертовски зол. На них всех. Но в особенности – на Татум Дрейк.
У Криса затряслись руки от напряжения. Жгучее желание расстрелять из макарова каждого в ресторане и вспороть Виктору брюхо длинным каблуком Дрейк перекрыло кислород и здравый смысл. Он хотел задушить Виктора его же кишками. Выдавить глаза и запихать ему же в глотку – не от потери крови, так от удушья скопытится.
Злость подступала к горлу медленно, обхватывала горячими пальцами дыхательные пути. Шептала на ухо варианты кровавых концовок вечера. Пальцы рук похолодели, взгляд стал стеклянным. Кажется, это называется состоянием аффекта.
Крис старался дышать ровно, расслабиться, чтобы кровь так заметно не приливала к глазам, но не мог. Сраный подонок Виктор и сраная Дрейк сидели в ресторане и смеялись над ублюдскими шутками, в то время как у Вертинского пресловутый внутренний мир трещал по швам.
Кость легче ломается в месте прежнего перелома. Вот и у Вертинского при взгляде на Виктора и Татум хрустнула старая трещина на сердце.
Крису стало горько. У него не осталось никого.
Он гипнотизировал взглядом спину Виктора, крошил зубную эмаль. На парне были черный костюм и галстук в желтый цветочек, а Татум смеялась над его шутками.
Больно. Противно. Беспомощно.
