За эту субботу Софи успела сделать все, что хотела и даже не хотела. Она вымыла дочиста ванную, пропылесосила гостиную и спальни, сделала уроки, разобралась в своей одежде и протерла пыль в своей комнате. На кухню она так и не заходила, хотя ужасно хотела есть. Девушка даже подумывала о том, чтобы заказать пиццу, но с некоторых пор она настороженно относилась к незнакомым людям около ее квартиры. Еще она хотела позвонить Ане и накричать на нее, но сдерживалась, потому что знала, что это не выход.
Софи все-таки зашла на кухню, стараясь не глядеть на то место, где Томас покрывал ее тело поцелуями. Она достала пачку печенья и накинулась на нее так, что через несколько минут та оказалась пустой. Софи уже хотела поставить чайник, как случайно глянула на стол, где стояли две чашки. Отрываться от этого зрелища ей уже не хотелось. Она подошла и провела пальцами по ободку чашки Томаса. В голове пронеслась ужасная мысль: она его больше не увидит.
Софи вспомнила свой предпоследний день в Эл Эй. Тогда она специально поджидала Томаса у его дома. Хотела она ему рассказать о случившемся, или просто попрощаться, она не знала. В груди что-то сжалось тисками, когда она увидела не только его, но и девушку, которую он небрежно обнимал одной рукой. Они шли, разговаривая о чем-то забавном, и не видели ее. Тогда Софи, как заправский солдат, отбежала на несколько метров в противоположную сторону и спряталась за каким-то деревом. Ей до сих пор было неприятно вспоминать тот эпизод. Еще более неприятно было понимать, что жизнь замерла лишь у нее, а у Томаса она продолжалась. И тут ей захотелось, чтобы ее жизнь тоже продолжилась рядом с ним. В какой момент она поняла это, когда трогала его чашку, или когда посмотрела на пол, где они лежали на ее пушистом халате, она не знала. Но действовать нужно было быстро. Она уложилась в полчаса, чтобы накраситься, красиво одеться и поцеловать на удачу Моцарта.
Подходя к нужному номеру в отеле, Софи не задавалась вопросами, правильно ли поступала. Она уже не сомневалась. Она просто поняла, что хочет быть рядом с Томасом. Пусть примет ее такой. Упавшей со скалы, но забирающейся обратно. Пусть поможет. Пусть будет ее страховкой от нового падения. Софи знала, что она сильная, что сможет подняться и без него. Но дело в том, что ей хотелось с ним.
К тому моменту, как Томас открыл дверь, Софи успела извести себя несколько сотен раз. Четыре часа дня. Слишком поздно. Слишком долго до нее доходило. Дверь открылась. Томас не ожидал ее увидеть. Вид его был слишком удивленным, слишком настороженным, чтобы она поняла: он попрощался с ней еще там, у порога ее квартиры.
– Привет, – хрипло сказала она.
– Привет, – ответил он и рукой показал, чтобы она вошла.
Софи поставила ногу на порог и застыла. Стало страшно от неизвестности. Почему-то девушка думала, что как только дверь откроется, она бросится в объятия Томаса, но этого не произошло. Так бывает только в фильмах. А на самом деле между ними вновь вибрировало напряжение. Томас смотрел на ее ногу, Софи – на его отросшую челку, закрывающую лоб по бокам. И никто не мог сказать ни слова, потому что обоим стало слишком неловко.
– Ты знаешь, я наверное пойду, – сказала Софи, когда Томас перевел взгляд на ее лицо.
– Почему? – выдохнул он.
– Потому что думала, что смогу… Но нет.
– Даже ради нас? Ты понимаешь, что ты прячешься от меня? – Его повышенный тон сменился каким-то испанским ругательством, а затем Томас посмотрел на нее измученным взглядом. – Пожалуйста, Софи, Соня, – произнес он ее имя, коверкая последние звуки, а она открыла рот от изумления. Еще никто не произносил ее имя вот так, с акцентом, нежно и напряженно одновременно, да еще любимым голосом. – Пожалуйста, будь со мной.
Софи кивнула и поцеловала его с отчаянием, с жадностью, которая внезапно открылась в ней. Томас обнял ее, и она прильнула к нему. Ее белая шубка окутала их, и Софи пришла на ум глупая, романтическая мысль, будто они купаются в облаках. Она ясно увидела картину, как они стоят на вершине горы, мимо проплывают пушистые облака, а небо голубое и все равно такое высокое, до него не дотянуться, и солнце отражается в их глазах.
Потом они сидели на краю кровати. Рассказ Софи вышел коротким, без подробностей, без всего того, что запомнилось до боли покалеченной душе. Софи не хотела, чтобы Томас чувствовал ее боль. Она уже видела ее отражение в глазах Ани. Та приняла эту боль через себя, потому что была знакома с ней. Но Томас… В его глазах была тигриная ярость, а потом она сменилась слезами, которых он не стеснялся при ней. Его кулаки сжимались, его скулы сводило от напряжения. Он ничего не мог сделать, только не отпускать ее от себя в ту ночь, и это осознание мучило его от бесконечных вариантов развития событий, которые уже ничего не могли изменить. Он встал перед ней на колени, говорил, что виноват во всем, и его голова опустилась на ее колени, а руки обхватили талию. Она возражала, ведь никто из них не виноват, кроме Марио. От звука имени этого подонка он зарычал, как раненый зверь.
– Я убью его! Убью!