Снова вкус вьетнамского чая… Я лишь успела подумать, что так и пристраститься к нему недолго, и провалилась в сон, прижимая к себе пахнущего дымом Шарика. Сон придавил пережитым кошмаром: я снова была в горящем доме, металась по замурованной комнате, стремительно наполняющейся дымом, чувствовала, как сжимается грудь от нехватки воздуха и отчаянно звала на помощь.
Проснулась я от собственного вопля, сморгнула компрессы с глаз, и с изумлением увидела Данилу, который стоял рядом с кроватью и наклонялся ко мне. Вспомнил, что ли, что забыл поцеловать спасенную деву? Увидев, что я проснулась, он отпрянул, как принц, который обнаружил, что ошибся принцессой, и с некоторым смущением объяснил:
— Прости, я не хотел тебя будить, но ты так кричала, что даже со двора было слышно. Бабушка ушла, сказала тебя не беспокоить.
— Спасибо, — просипела я.
— За что? — непонимающе переспросил Данила.
— Как за что? — возмутилась я. — За мое спасение, конечно же.
Он даже не считает это чем-то из ряда вон выходящим. Так, шел мимо, спас, пошел дальше. Мне стало смешно, я фыркнула в одеяло, и немедленно закашлялась.
— Ты кашляешь? Это от дыма? — забеспокоился Данила. — Пить хочешь? — Он протянул мне стакан с остатками «чая».
— Нет-нет, спасибо! — поспешно отказалась я. — Уже попила.
Я нервно натянула одеяло до самого подбородка, чувствуя себя крайне неудобно в его присутствии. Кузнец поковырял пальцем сучок в стене, мы еще немного помолчали. Я еще разок кашлянула.
— Я, пожалуй, домой пойду, — сообщила я, наконец.
Хватит тут валяться — чувствую себя уже вполне сносно. Да и Зинаида волнуется, наверное. Или от любопытства сгорает, что более вероятно.
— Тебя проводить? — оживился кузнец.
Я подумала и кивнула. Пусть проводит — в конце концов, он теперь мой официальный спасатель. А спасатель — это все равно что врач. Никаких эмоций, только практичность и профессионализм. Моя спокойная практичность и его холодный профессионализм.
Но выходя из дома, не смогла удержаться и бросила на себя взгляд в зеркало. Лучше бы я этого не делала! Спутавшиеся волосы, красные щеки, опухшие глаза. Вот что бывает, если принцессу вовремя не поцеловать: она превращается в жабу! Запах дыма въелся в кожу, все казалось, где-то неподалеку жарят шашлычок. Я сердито и решительно встряхнула головой и вышла на свет Божий, щурясь раздраженными глазами.
Очередной чудесный теплый летний вечер с ласковым ветерком, птичьим оркестром, коктейлем деревенских запахов. Шарик принялся деловито бегать по двору, помечая по периметру укромные уголки, а я с удовольствием вдыхала свежий воздух, который приобрел особую ценность после событий сегодняшнего дня.
— Катя, — окликнул меня Данила. — Я хотел с тобой поговорить. Но если ты устала, я могу завтра зайти.
Да, я устала. Мой лимит переживаний на ближайшее десятилетие исчерпан и превышен. Поэтому я готова выслушать тебя, чтобы внести полную ясность в наши отношения. Хотя, о чем это я, какие отношения?
Я присела на низенькое крылечко.
— Говори.
Данила немного потоптался рядом и тоже уселся. Помолчал немного, собираясь с мыслями, и начал:
— То, что я собираюсь тебе рассказать, может показаться тебе либо глупым, либо невероятным. Я об этом еще никому не рассказывал. Это история о том, как я стал таким…
Он замолчал, подбирая слово.
«Бабником?» — хотела подсказать я, но удержалась.
— Короче, стал тем, кто я есть, — кузнец так и не нашел себе определение, и поспешил продолжить.
— Знаешь, я ведь никогда и не думал о том, что когда-нибудь буду кузнецом. С детства любил рисовать, хотел стать художником, после школы поступил в академию. Преподаватели даже усматривали во мне некий талант. Коренной житель центрального района, я не мог себе представить жизни вне города. Спальные районы и то считал захолустьем. Пару раз в год приезжали бабушка и кока Зина, навестить меня и родителей, но встречи получались скомканные. Маме было не о чем с ними говорить, отец про деревенскую жизнь слышать ничего не хотел. Так, приедут, поохают «как Данилушка вырос», да и уедут. Бабуля, правда, все звала меня к себе на каникулы, но отец был решительно против.
Впрочем, мне и самому деревня, да и деревенская родня были абсолютно неинтересны, равно как и фамильное ремесло. Я полностью поддерживал отца, считал, что тот правильно сделал, уехав из Заречья. Деда представлял упертым самодуром: подумать только, прогнал родного сына с глаз долой лишь из-за того, что тот не захотел перенимать семейную бесперспективную профессию! Так я и дожил до семнадцати лет, а потом началась эта… чертовщина.
