Я упускаю момент, когда оказываюсь на столе, но сразу же откидываю голову назад, подставляя шею поцелуям. Расстегнутая рубашка сползает с Костиных плеч сама собой, а когда парень избавляет меня от одежды, ловлю себя на мысли, что теплый свитер практически не греет: по крайней мере, без него мне становится гораздо жарче.
Перед глазами всё плывет и кружится — это виски делает свое дело — и я опускаю веки, порывисто целуя родные губы и расстегивая ремень так привычно, что пальцы выучили это действие наизусть. Руки плохо слушаются, но охотно зарываются в светлые волосы, и я притягиваю парня ближе, обхватывая ногами крепкий торс.
Переполняющие чувства заставляют распахнуть глаза, когда я чувствую его внутри, и с каждым толчком потолок, вдруг оказавшийся так близко, раскачивается всё сильнее. Я стараюсь быть потише, ведь наверняка здесь просто картонные стены, но стоны сами рвутся наружу, и я не могу этому противостоять. Хочется жарче, больше, ближе, и я сама подаюсь навстречу парню; его движения становятся быстрее и отрывистее. Я рассыпаюсь на миллионы искр — таких же, что кружат по всей комнате, — но не успеваю обмякнуть в мужских руках, как он подхватывает меня и переносит на кровать, и я с наслаждением чувствую, что это только начало.
Пробуждение встречает меня дикой головной болью, от которой я едва в силах пошевелиться; черт, никогда больше не притронусь к крепкому алкоголю. Не то чтобы мне и правда нравилось что-то крепче вина, но вчерашнее настроение очень располагало, а о сегодняшнем утре тогда думать не хотелось. За молитвой всем существующим богам и поисками чего-нибудь от похмелья я нахожу на кухне бутылку минералки и залпом осушаю половину. Костя так крепко спит, что будить его нет смысла, да и не хочется: как раз успею заварить кофе и приготовить завтрак.
Не успеваю зажечь плиту, как внезапно тишину нарушает трель дверного звонка. Накинув Костину рубашку — на удивление, не белую — я плетусь к двери, проклиная всё на свете: в конце концов, я имею право быть угрюмой и ворчливой, пока не получу свою утреннюю порцию кофе. По пути в коридор мое внимание привлекают настенные часы: стрелки показывают четыре утра. Нельзя понять, почему я вдруг проснулась в это время, но кому еще не спится в такую рань?
Конечно же, приличные люди в такое время спят и по чужим квартирам не шастают, поэтому глупо было бы ждать за дверью что-то хорошее. Возможно, мы всё-таки слишком громко трахались и на нас вызвали полицию? Выходит, я была права насчет хорошей слышимости, но ведь мы заснули несколько часов назад, поэтому версия отпадает практически сразу.
Сегодня четвертое января, и до окончания моратория еще целых пятнадцать дней; конечно, местные авторитеты могут о нем и не знать, а соответственно, не иметь к нему никакого отношения и напасть на нас с чистой совестью, но ведь и мы здесь не занимались ничем, кроме отдыха. Может, дядя забеспокоился, не поверив смс-кам, и отправил кого-нибудь узнать, всё ли в порядке? Хотя, конечно, нет уверенности в том, что он знает, где мы остановились.
Как я и ожидала, ни намека на приличных людей за дверью не оказалось: в проеме стоял какой-то мрачный тип непривлекательной наружности. Не успела я понять, что к чему, как громила хватает меня за плечо, и я жалею, что не прихватила с собой пистолет.
— Пикнешь — убью, — я лишь сдавленно киваю: в моем нынешнем положении ничего другого и не остается. — Ты Талина Власова?
«Власенко», — мысленно поправляю я, а вслух отвечаю:
— Нет, что вы, — я изображаю полное непонимание, а мрачный тип меняется в лице. — Может, отпустите меня наконец? — пытаюсь высвободить руку из его хватки.
Как ни странно, это срабатывает, и через пару секунд я нахожусь уже на расстоянии полуметра от громилы.
— Квартира записана на Талину Романовну Власову, еще скажешь, что это не ты? И кто же ты тогда будешь? — ехидно спрашивает мужчина, а у меня враз холодеют все внутренности до кончиков пальцев.
Перепуганная насмерть, — во что Таля вляпалась? — да еще и спросонья, я почти что забываю, как говорить. Пытаясь найти в памяти хоть какие-то слова, я лишь продолжаю глупо улыбаться — из вежливости, что ли?
— Бл… ой, простите, не это хотела сказать, — я прячу нервный смешок за кашлем. — Этой вашей Талины Романовны здесь не было и нет, спросите вон у кого хотите, — театрально взмахивая рукой, я обвожу лестничную площадку. — Всех людей перебудил, ты вообще время видел? Шастают тут по ночам, алкоголики, — ворчу я, как бабка; получается довольно иронично, ведь перегаром сейчас пахнет как раз от меня.
Мужик заметно погрустнел: он хмурится, соображая над моим ответом, а затем спрашивает уже больше для приличия:
— Как, это разве не сто двадцать вторая квартира?
