— Просто потому, что ты есть, — без раздумий отвечает парень.
Я улыбаюсь, хоть и получается как-то криво.
— В точку.
— Слушай, а это законно вообще?
— Хрен знает, — мы подходим к лестнице и начинаем спускаться на первый этаж, к выходу.
— Но это имеет смысл, черт возьми, — парень запинается, а затем я замечаю на его лице рассеянную улыбку, — я ведь и правда принимаю все решения, думая о тебе. Это масонский заговор, да? — я лишь тихо смеюсь. — Ладно, понял, — Костя поднимает руки в капитулирующем жесте, — это любовь. Прости, — вдруг задумчиво добавляет он, — мне всегда тяжело даются разговоры о чувствах, и порой проще перевести всё в шутку, — в ответ я, поддавшись внезапному порыву, поднимаюсь на носочках и трусь щекой о крепкое плечо. — Ты самое дорогое, что у меня есть, — мужская рука ложится на мою талию, — если честно, до сих пор не верится, что так вообще бывает.
— Не поверишь, но мне тоже.
Конечно, не мне было рассказывать Косте о любви: даже если я испытывала до него подобные чувства, то до сих пор этого не вспомнила, да и вряд ли когда-нибудь смогу. Не думаю, что я правда любила кого-то из своих бывших, ведь в Лондоне я следовала старому как мир правилу: у крутой девчонки должен быть крутой парень. Это я тоже узнала от Талины, хотя по ее словам, в Джейка, своего последнего парня до аварии, я была действительно влюблена. Но если я не чувствовала к нему ничего, когда очнулась, это ведь нельзя правда считать за любовь или влюбленность, или что-то похожее, верно?
Всё равно я плохо знаю, что такое любовь и как она выглядит, и я не могу дать осмысленного ответа на вопрос, можно ли назвать любовью то, что у нас с Костей. Когда-то давно, еще летом, словно в другой жизни, Зоя по кличке Пересмешница сказала мне, что нет дела до того, что я знаю и помню: важно лишь то, как я чувствую, а верный ответ — он всегда на поверхности. Я чувствую, что быть рядом с Костей — бесконечно правильное и, может быть, единственное, что осталось в этом мире настоящего; если я чувствую любовь, значит, это и есть она.
Новый январский день дарит новые впечатления.
— Смотри, это, кажется, здесь, — я указываю рукой на проход во двор, из которого нещадно несет сигаретным дымом. — Да, котельная «Камчатка», — читаю на вывеске, — нам сюда, — покрепче схватив Костю за руку, я вдвое быстрее, чем раньше, потащила его вперед. — А… охренеть, — только и могу произнести я, увидев легендарное место.
Двор отличался от остальных лишь огромным портретом Цоя на одной из стен и мемориальной доской на другой, возле спуска в подвальчик. Остальные стены зданий были расписаны цитатами из песен и другими надписями в честь музыканта. В разных концах двора тусовались две или три группы неформалов; несмотря на людность, во дворе было достаточно тихо. Внизу, в бывшей котельной, оказалось совсем наоборот: помещение было битком забито людьми, играла музыка, отовсюду можно было услышать разговоры. Мы не нашли свободных мест, чтобы присесть, поэтому, взяв по стакану пива, отправились бродить по музею.
— Я думал, он побольше, — с трудом вклинившись между моими восторженно-матерными восклицаниями, заметил Костя.
— Да забей ты, господи, как же тут… просто охренеть! — как и в любые эмоциональные моменты, мой словарный запас сильно ограничился, и я сделала очередной глоток из бокала. — Правда, пиво не самое вкусное, но, быть может, во времена Цоя оно было его любимым, тогда я готова выпить всё до последней капли.
Костя рассмеялся.
— Да ты и так готова, потому что у нас каникулы и мы в Питере, — он залпом допивает свое пиво. — Но ты права, лучше нам было прихватить в магазине портвейн.
Выложив в инстаграм фото со знаменитыми зайцами возле Петропавловской крепости, я наконец согласилась выдвигаться домой. Правда, перед этим затащила парня на Адмиралтейскую — станцию метро с самым долгим спуском: я читала о ней и хотела сама спуститься вниз и засечь время, в чем Костя тоже мне помог. Новый Год продолжался: снег, мандарины, гирлянды и ёлки по всему городу — но предвкушения грядущего праздника больше не было, и в воздухе уже понемногу чувствовалось морозное дыхание января.
Вместо обсуждавшегося портвейна мы покупаем мерло и виски, а еще наконец-то закупаемся продуктами. Очень хочется пиццы, а готовить ее — нет, поэтому в ближайшей пиццерии мы покупаем сразу две, а третью нам вручают в подарок: новогодние акции почти везде оставались чуть ли не до конца зимы.
Нелегко осилить целых три пиццы на двоих, но мы привыкли к трудностям, а потому справляемся, хоть и не до конца: оставшиеся несколько кусков мы решаем оставить на завтрак. Когда я приношу на кухню грязные тарелки, в животе уже покоится полбутылки вина, но под сигареты и душевную музыку хочется выпить еще, и мы открываем виски. Собравшись с мыслями, я выпиваю бокал, а затем еще один или два, а может и больше: я перестаю считать после третьего. Костя шутит про то, что теперь-то мы уж точно прошли местное окультуривание алкоголем; мы вместе смеемся, а искры, летающие между нами, становятся всё ярче и ярче.
