Вздыхаю. Я как-то бросила анализировать поведение Петра почти сразу же после встречи в «Пенке». Слишком тяжело мне это давалось, слишком много вопросов возникало, и слишком нерадостные ответы на них находились. Я недостаточно хороша для него, поэтому он и… В общем, я просто привыкла, что Петька — это что-то прекрасное и недоступное. То, что можно иногда брать напрокат, чтобы немножко поиграть, наслаждаясь процессом, но обязательно потом вернуть на место. К варианту, что он влюблён, я не была готова, абсолютно не была.
— Чего сиськи мял — не понимаю, — продолжает Сонька. — Ты уже спросила у него?
— Он в Питере. Мы не разговаривали.
— Он хотя бы в курсе, что ты решила приютить его подружку?
— Понятия не имею. Как ты это себе представляешь? Я звоню ему и говорю: «Привет, послушай, ты тут бабу потерял, но не переживай, я забрала её себе»?
Сонька заливисто хрюкает в трубку, у меня же получается только снова печально вздохнуть.
— Но держи в курсе, окей? — просит она. — Это прям покруче любой «Санта-Барбары»!
Тут мне хочется оскорбиться и воззвать к её совести, это же всё-таки моя жизнь, пусть в данный момент особенно нелепая и напоминающая вульгарный любовный треугольник, но Сонька спешит с новой идеей:
— А давай я сейчас приеду?
— Не надо приезжать. Ты начнёшь задавать свои дурацкие вопросы и напугаешь её.
— Напугаю?! — возмущается Сонька. — То есть ты сейчас переживаешь, что этой девице будет некомфортно? И что значит «дурацкие вопросы»? Это те, которые ты никак не можешь задать?
— Сонь… Мне она кажется хорошей. Такая вся воздушная и правильная, выпускница института благородных девиц. И ей некуда пойти. Вспомни, когда мне было некуда пойти, ты сама же мне и помогла.
— Ты к тому времени была моей лучшей подругой, практически сестрой.
— Ну, вдруг у нас с Варей тоже получится подружиться, — неуверенно бормочу я.
— Это уже не сюр даже, а абсурд! — протестует Сонька. — И я ей не верю! Потому что это…
От теорий заговора и новых ярлыков мою жизнь спасает звонок домофона, поэтому я быстренько прощаюсь, успевая уловить Сонькино «Пиши мне все подробности!», и тороплюсь открыть дверь.
Варя появляется на пороге с чемоданом и на мгновение застывает, не решаясь зайти и пристально вглядываясь в моё лицо, словно в поисках признаков того, что я всё-таки передумала или что это какая-то ловушка или и впрямь неудачный дубль сцены из артхауса. Чтобы доказать всю серьёзность своих намерений, я протягиваю ей связку ключей с пластиковым кактусом на брелоке, и она расценивает этот довод достаточным, чтобы наконец зайти в квартиру.
— Петя приедет только завтра, и я не хотела уезжать раньше, чтобы не оставлять Платона голодным, — говорит она, расстёгивая пальто.
— Ясно. Как у него дела?
— У Пети? — Варины пальцы замирают на пуговице.
— У Платона, — поясняю я и добавляю: — Варь, нам необязательно разговаривать о Пете. Вообще. Много чести.
И почему-то эта ремарка вдруг нас будто бы роднит. И внезапно превращает из двух женщин с неспокойными сердцами из-за одного мужчины просто в двух женщин, которые собираются жить вместе и, может быть, даже дружить.
— Платон, оказывается, научился открывать шкаф, выбрасывать всё лишнее на пол и устраивать волосатое лежбище на кашемировом свитере. Я купила Пете детские замки-блокираторы в качестве прощального подарка, он же называет это откормленное флегматичное чудовище своим ребёнком, — говорит Варя, и мне почему-то сильно хочется заменить «может быть» в своих мыслях на «наверняка». Мы наверняка подружимся.
А потом я показываю Варе квартиру. Велосипед, который стоит на не очень удобном, но стратегически важном месте в коридоре и на который можно сваливать одежду, если лень её разбирать. Ванную с запасом всякого мыла ручной работы и баночек со взбитой смесью масел кокоса, ши, какао и миндаля, которая отлично заменяет крем для тела зимой, можно пользоваться. Кухню с разномастными чашками и сохнущими на подоконнике звёздочками из апельсиновой кожуры для финальных декораторских штрихов в «Пенке», в шкафы и холодильник можно заглядывать, не спрашивая разрешения. Гостиную с залежами книг, которые можно листать перед сном или в минуты скуки, фитолампами, которые можно выключать, когда надоедят, и гирляндами, которые можно включать, когда хочется.
Варя долго рассматривает мои цветы, и я предлагаю перенести часть в спальню, если они её смущают, но она бурно протестует, заявляя, что всегда тайно мечтала переночевать в оранжерее ботанического сада. Я указываю на зигокактус, неистово цветущий розовым на подоконнике, и говорю, что в народе его часто называют «Варварин цвет», и Варя буквально начинает светиться от какого-то искреннего детского восторга.
