Иду по какому-то городишке. Светло, дома двухэтажные с башенками. Краснокирпичные, иные деревянные, будто купеческие, садами, деревьями окружены. Слева дома окнами выходят на море. Входят-выходят люди, пьют коньяк, загорают под тентами, развлекаются, мельтешат.
По-правую сторону совсем иное. Это — улица монастырей. В одном доме, как пройдешь через крыльцо, попадаешь на динамичную службу — там сестры дивеевского монастыря. Храм с балконами, сестёр видимо-невидимо. Двор в двор, в соседнем доме тоже богослужение — там уже пюхтицкое ангельское монашеское воинство. Слышен хор множества голосов, резной деревянный иконостас доносит из алтаря ароматы ладана и ровным ходом стучат старинные заводные часы.
Третий монастырь, как ни странно, был наш и я видела знакомые лица, слышала родные распевы и чувствовала, что не хочу уходить. Радостно было оттого, что и наша часть есть на небесах, в небесном ангельском хоре. Матушки наши молились, не глядя на меня. Они были повернуты к алтарю и все облачены в постригальные длинные мантии. Неказистые работяжки в своих вечных затертых подрясничках, с натруженными руками преобразились в мудрых дев с горящими светильниками. Не всех я разглядела, к сожалению. Да и не хотелось рассеиваться. Что-то потянуло к выходу и, во сне как во сне, перенеслась на самую окраину этого монашеского универсума.
Там, на границе между землей и небом, стояла покосившаяся избушка, рядом стоял какой-то старичок в ветхом облачении, ласково смотрел на меня, благословил и я услышала: «Наконец-то, внученька». Я и не знала, что прадед то у меня священником был. Недавно племянник документы в архиве раскопал.
Мне кто-то говорил, что если человек в монастыре, значит в роду были молитвенники. К огорчению моему, не застала родителей папы — его отец погиб на Синявинских высотах, мать скончалась в блокадном Ленинграде, папка рос в эвакуации, в Самарском детском доме.
А мамины мамочка и папочка умерли, когда я только стала что-то понимать. Слышала, так, краем уха, про то, что дед был из запорожских казаков, а в маминой прабабке будто бы текла горячая грузинская кровь. Но тот человек из сна смотрел мне в глаза с таким чувством, будто давно ждет и я поняла, что он не чужой.
— Ну, а что же в избушке той?
— Там стояло деревянное распятие, больше не помню ничего, проснулась сразу. Но, знаешь, я и теперь вижу сны необычные, дай Бог к слову когда-нибудь расскажу.
Когда тебя, мать Тамара, увезли на скорой прямо с дойки с аппендицитом, мы уж очень распереживались с сестрами — без тебя будто солнышко закатилось, да и боль ты не переносишь. Молились всем коровником, всем монастырем. И на псалтири конечно поминали. Мы тогда с тобой так и не встретились. Через четыре дня после твоего отъезда в больницу вызвали меня в игуменский дом.
Я шла после дойки, как помню. Весна, почки набухли. Обычно не гляжу по сторонам, а тут, какое-то щемящее предчувствие испытала. Звоню им в дверь, а келейницы как выбегут, как руками замахали — бегом подрясник одевай, секретарь из епархии приехал, сейчас разговор будет. Запыхавшаяся, сидела через десять минут в прихожей, ждала, пока гость чай допьет.
Увезли. Сказали — посмотришь твой новый монастырь и вернешься за вещами. Вернулась. Через три дня на два часа. По телефону попросила мать Агнию вещи мне подсобрать, она бедняжка, в перерывах между готовкой и клиросом узелки мои собрала, мусор вынесла, сдала книги в библиотеку и кое-что в рухольную. Царство Небесное, хорошая сестренка, жаль, мне поздно туда сообщили о её смерти.
Приехали мы с водителем на Ниве с прицепом. Погрузились. Торопился мужик, толком тогда ни с кем и не попрощалась. Спасибо мать экономке, разрешила по-тихому раскладушку взять, а то и спать было негде.
Тяжело жилось первое время. Три месяца в Грицулово мыкались по сараям. Был до революции монастырь там мужской, в середине девяностых жители подписались возродить храм, ну а владыка с благословения старца решил и монастырь сразу открыть, что б не тянуть. Дали мне трех помощниц. Одну сестричку ты знаешь — мать Ларисушка. Прошли вместе многое. При моей преемнице, прости Господи, вздумала девчонка наша убежать домой, в Минск, не выдержала. Хорошо по трассе ехал матушкин благодетель, увидел знакомую монашечку и привез прямо сюда. Я ведь тоже не сразу приняла решение проситься к матушке. Боялась войти в одну воду дважды, понимала, что будет тяжело, но сейчас не жалею, нет.
— Так как вы там жили? Почему тебя сняли? Ты всё намеками, расскажи как есть, без утайки.
— Торопыжка, потерпи. У тебя и в юности характер был шустрый, терпения, ты меня прости и сейчас не достает.
— Что?!
— Да не смотри так, я же тебя насквозь вижу. А мы тебя за глаза звали с Арсенией Попрыгунчик.
— Ладно, проехали. Не обижаюсь, прозорливица ты наша.
