— Маразм, прости Господи, тихо процедила мать Тамара. Ты сиди здесь, ничего не трогай, а я уж налажу.
Исправив систему видеонаблюдения, вспотевшая монахиня присела за дежурный стул. Сидит, оглядывает старушку, посмеивается. — Чудо ты, чудо. Стареешь, мать. Помнишь, как учила меня корову доить? Нет? А я вот прекрасно.
— Помирать скоро — без эмоционально констатировала матушка Сарра. Думаю о том, как предстану. А тут камеры эти. Чуть сердечный приступ не хватил. А я ведь тебе давно сказать хотела: как в гроб меня положат, ты незаметно положи мне крест мой золотой, помнишь, показывала?
— Было дело. Но тебя уже переселили. И где я его искать буду? — Монашеские разговоры о смерти и погребении могли бы смутить и озадачить даже человека церковного. О смерти рассуждали так, словно это дело повседневное, такое, как поездка в пенсионный фонд или на подворье в Москву.
Одним из послушаний сильной мать Тамары было обмывание покойников. Делу этому она обучилась, будучи ещё послушницей. Как медик, она была знакома с некоторыми физиологическими особенностями только что упокоившихся и старалась как можно быстрее обмыть и облачить новопреставленную сестру. Надо сложить ей руки на груди крестообразно, не забыть перевязать челюсть и вложить в левую руку постригальную свечу. В этот момент в келье почившей начиналось чтение неусыпаемой псалтири, приходили сестры поклониться усопшей и помочь в разборе немногочисленных вещей и богослужебных книг. Ну, это к слову.
Мать Тамара помнила первые годы жизни монахини Сарры в монастыре. Будучи послушницей, Люба помогала инокине Феодорите, так тогда звали нынешнюю старицу, на коровнике. Затем старшую забрали на игуменство в восстанавливающийся монастырь. И только через пару месяцев сестрам передали поклон и просьбу о молитве от новопостриженной монахини Сарры, официально вступившей в должность настоятельницы.
Да, толкового сообщения в начале девяностых не было даже с родителями. Почтовое отделение, стоящее недалеко от монастыря, закрыли по причине нерентабельности. Посёлок захирел. Даже о тяжелой болезни папы мать Тамара узнала уже тогда, когда его жизнь была практически на исходе.
***
Как-то раз, везя со склада капусту на тачке, мать Тамара заметила стоявшую напротив храма женщину в черном платке и с трудом признала в ней некогда могучую инокиню Феодориту — монахиню Сарру. Как она изменилась, похудела и сгорбилась. Видимо, нелегка настоятельская ноша. Прошло уже лет пятнадцать с их последнего совместного дежурства на скотном. Что же случилось?
— Вот, вернулась. Сумки сил нет донести. Пока в гостевую келью поселят, а там как матушка Игуменья распорядится — бесцветным голосом произнесла сестра. Тебя как звать-то теперь? И, встав и распрямившись, спросила торжественно: «Что тебе есть имя, сестро?»
— Грешная и недостойная монахиня Тамара — с нескрываемой радостью в голосе ответила сестра и радостно сжала в объятиях обретённого друга. — Как я рада! Подождите… подожди пожалуйста, сейчас тележку освобожу и пойдем поселимся. Мы и жить рядом будем, как раньше. Пока тебя, мать Сарра, не было, тут столько всего изменилось, да и сестер новеньких полно. Ты меня, если что, спрашивай, всё подскажу.
В эти недели узнала мать Тамара о том сложном отрезке времени, который пришлось пережить сначала настоятельнице, а затем изгнаннице. Уже по-новому, с высоты прожитых лет и какого-никакого опыта, приняла и полюбила монахиня свою бывшую знакомую.
***
Как-то раз на свой день Ангела мать Сарра позвала Тамару в келью и угостила малиновым вареньем, присланным ей от крестницы. Разоткровенничавшись, как это бывает, после двух кружек чая, мать Сарра показала собеседнице заветную коробочку с золотым крестом, который она не снимала на протяжении тринадцати лет своего настоятельства.
Жизнь монахини Сарры иллюстрировала чудные переплетения творческого замысла Создателя. С кем только не сталкивалась она на своем жизненном пути. Отец — конструктор подводных лодок на знаменитых Адмиралтейских верфях Ленинграда, мать, сгоревшая от рака в семьдесят восьмом, скромная лаборантка кафедры истории балканских стран Университета.
Родители познакомились в день советской молодежи в Петергофском Нижнем парке, куда уходила мечтать восторженная первокурсница в редкий свободный выходной. Олег облюбовал дорогу от Балтийского вокзала до Ниночкиного общежития и после свадьбы молодые въехали в комнату дома, видимого с железной дороги в Урицке (Лигово), ровно на середине пути между Ленинградом и Петергофом.
Женя росла в любви и приятии. Каждый год семьёй ездили на юг и два раза девочке посчастливилось по путевке оказаться в знаменитом «Артеке». Оттуда она привезла множество рисунков, детских анкет и радостное чувство счастья, не покидавшее её долгие годы. В конце семидесятых, когда мама была ещё жива, Евгению втянули в диссидентское движение и в доме на улице партизана Германа появился первый печатный станок.
