Башку на стол положил, легче стало, но не намного и совсем на короткий промежуток времени. Костя сожрал бутерброд, опустошил бутылку пива, затем убрал еду в холодильник, понял, что я всё равно не смогу ничего съесть.
Вместе с болью во мне нарастал гнев: как он мог вот так спокойно, сволочь, жрать, пить, когда я страдал? Вспомнились все его выходки, слова обидные в мой адрес, смерть Артёма, и я от всей души возненавидел его в тысячный раз. Какой же он был скотиной, каким ублюдком! А его лживое стремление помочь мне? Я подтирался им мысленно.
– Ты – настоящий гондон! – простонал я, когда Бес, подхватив меня под руки, поднял и потащил в комнату. – Кретин, говна кусок…
Он не реагировал, и я злился ещё больше. Хотел двинуть ему, чтобы вырубить. Да – отпиздить хорошенько и слинять из этого убогого домика гномика, но не было сил. Меня трясло, хуячило с такой силой, что моей вибрацией заразился даже Бес. Бросив меня на диван, он вышел из комнаты и вернулся со стаканом воды и таблетками.
– Обезболивающие, снотворные, – отчеканил он и протянул руку, подав мне таблетки, – пей скорее и спи, – сказал, когда я допивал воду.
О да, Костя нервничал, было заметно по его сведённым у переносицы бровям и сцепленным в замок пальцам рук. Он сидел напротив и буравил меня взглядом, будто вот-вот я должен был превратиться в гигантского монстра и разорвать его на куски.
А что я ждал от него? Поддержки моральной? Да вот только хуй мне.
Он вполне мог связать меня, отпиздить или вырубить на какое-то время, но чтобы дал мне то, чего я, может быть, хотел в глубине своей души, я мог забыть. Бес, утешающий Кирю. Смешно.
И я автоматом вернулся к вопросу, на который он так и не смог ответить. Или не захотел.
– Зачем?
Если не полностью, не на двести процентов, не на тысячу, то ЗАЧЕМ ТАК? Ведь помощь его была… половинчатой. Неполной, блядь, какие ещё синонимы подобрать?!
А если всё заранее обречено на провал, то какого чёрта я всё ещё торчал тут?
Таблетки мирно прятались за щекой, а Костя всё продолжал что-то разглядывать во мне.
– Можно воды? – решился спиздеть.
Пока выйдет из комнаты, нальёт воды и вернётся, у меня будут несколько секунд. Я успею выскочить за дверь, а там и убежать подальше от этого дома, дальше от Него.
Нужно было просто собраться с силами. У меня один шанс.
Секунда, вторая…
Костя вышел из комнаты, и я выплюнул таблетки. Втянув в себя воздух, приподнялся, спустил ноги с дивана и с трудом подавил болезненный стон. На кухне тихо скрипнула дверца настенного шкафа, затем - звякнула кружка.
Осторожными шагами я прошёл к двери и прислушался ещё раз. Тишина…
Резко открыв дверь, выскочил из комнаты, попав в другую, а из той – на улицу.
Холодно было, меня затрясло пуще прежнего, но, кое-как взяв себя в руки, я побежал в сторону леса – откуда силы-то нашел, но нашел. По узкой тропе, сквозь какие-то колючие кусты.
Как же холодно…
Но меня грела мысль о том, что, попав в город, я вернусь в Ромину квартиру и там смогу привести себя в чувство. Я стану прежним, тем, кем всегда, может, и хотел быть. Или упаду в той комнате и, захлёбываясь пеной, сдохну от передоза…
========== Часть 14 ==========
“Все равно - СПИД или рак,
Грядущее - пепел, прошлое - мрак.
Срази меня гром, если это не так!
Непознанный бог, который внутри,
Сам поставит точку над “и”
В тот день, когда завершится твой жизненный путь.” (с)
***
Знал, что будет тяжело, но не ожидал, что настолько. И ведь сам, по своей, блядь, доброй воле я вписался в это.
Сам. Кого винить? Некого, кроме самого себя.
Я мог тогда уйти, как только понял, Кто стоит на коленях у Ромы. Кирилл бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы, которую бы получил в кровь.
Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу. Побарахтаемся, как щенки в проруби и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством, два разных “я” не соединятся в “мы” – все чаще подобные мысли приходили мне в голову.
Кирилл то казался вполне адекватным, то создавал впечатление ебанутого на всю голову; он забывал, что происходило несколько часов назад, разговаривать с ним казалось абсолютно бессмысленно – зачем? Повторять одни и те же фразы, пытаться заставить его поесть, хоть что-то запихнуть в рот помимо снотворного, которое отлично усыпляло: он спал очень много за прошедшие дни. Но таблетки словно стирали всё произошедшее до их приема из его памяти…
Я заебался. И физически и морально. Всё было зря. Ненужным ни ему, ни мне.
Зачем отвечать на его вопросы, если он не вспомнит потом ответ? Зачем обкармливать обезболивающим, если оно не помогало? Ведь лучше-то ему не было. Все становилось бессмысленным, блеклым и пустым, таким же, как его глаза…
