Я словно в пыточной камере находился: меня скручивали в морской узел и при этом ебали. Главное, чтобы это не стало тенденцией. Впрочем, почему я вдруг решил задуматься о будущем? Почему?..
Подо мной шуршала хвоя, в небе кричали какие-то дикие птицы – слух мой будто обострился, и до тошноты, до звона. А я размышлял над своим вопросом. Почему он хотел помочь мне? Он, безнравственный эгоистичный ублюдок, не знающий, что такое верность, уважение и… любовь.
И хотел ли помочь, может, просто использовал в своих целях? Но…
Нет.
Нет-нет, так всё просто не могло быть, и для того, чтобы потрахаться, Костя мог найти кого-нибудь и посолиднее – не нарика, пусть и с небольшим, но стажем. Не того, кто мог напомнить ему о прошлом…
Как мы бежали сквозь непроходимые, блядь, дебри, сматываясь от властей, как я ревел о тёмкиной смерти. Я рыдал, орал и пытался подраться с Костей, нажравшись дешёвого бухла из супермаркета. Как я пытался убить его…
Разве этого не было достаточно для того, чтобы грохнуть меня, прежде подарив нехилый кайф введённой иглой в вену?
Он должен был убить меня. Он должен был ненавидеть – как и я его.
Но почему-то хотел помочь, вытащить из этого дерьма.
Бес не говорил всего, игнорировал не понравившиеся ему вопросы, но я читал всё по его лицу. Я дышал его невысказанными эмоциями, его сомнениями, страхами, а они у него были, я знал…
Сколько это продолжалось – пять или десять минут? Или больше?
Время для меня тянулось медленно, и за эти минуты блядски шикарнейших болевых ощущений я пережил свою жизнь заново – по второму кругу прошёлся: вспомнил охранников в городе Надежд, нагибавших меня с периодичной точностью, вспомнил маму, на могиле у которой был только в день её похорон. Тёмку вспомнил и его мать – с ней я виделся на кладбище, в тот самый день, когда впервые решил принять героин. Я шёл туда с одной лишь целью – вымолить прощение и проститься навсегда с воспоминаниями о нём, с его образом, с его фоткой, покосившейся на памятнике от сильного ветра.
Я вспоминал свою жизнь, никчёмную, унылую, и Беса, принёсшего в неё новое, невообразимое – то, к чему я не был готов. Я и сейчас готов не был…
В себе его сперму почувствовал остро, стало горячо и… нежно. И обжимания эти сильные, вдавливания меня в землю – во всём я ощущал странную, исступлённую радость, и удостоверился в ней, когда Бес, дыша мне в затылок, сказал, что позволит…
Что?
Что-что-что?
Ты не мог бы повторить?
На секунду я замер, прислушиваясь к его дыханию, и невольно улыбнулся. Рот сам растянулся в улыбке, гадкой и похотливой, но улыбка быстро потухла, и опять накатило волной мыслей.
О, конечно, я понимал это чувство: когда тебе хорошо, не отдаёшь себе отчёт в сказанном. Так, трахая кого-нибудь, можно и в любви признаться. Так и Костя – задницу мне свою предложил, что не могло не заинтересовать. И опять же за то, что я… выкарабкаюсь.
Почему?
И какой нахуй лимит? Он же не рассчитывал уйти вот так на самом деле? Я-то точно не хотел оставаться. Голос героина притих, Костя заставил его заткнуться, но…
Куда это он после всего собрался?
– Подожди…
***
– Почему? Зачем? – прохрипел я свой вопрос в третий раз. Если сейчас не ответит, значит, ждать ответа бесполезно будет.
Костя не стал спрашивать, чего я добиваюсь, не стал вновь игнорировать вопрос. Он посмотрел на меня внимательно, изучающе, иронично улыбнулся и сказал:
– Может, во мне тлеет мечта о том, чтобы в рай попасть, – улыбка пропала, – заебал ходить из угла в угол! Прижми жопу!
– Мне холодно, – ответил я на автомате, размышляя над его ответом.
Искупить свою вину хотел таким образом? Перед кем только? Перед собой, мной, Тёмкой? Ну не думал же он о рае в конце-то концов! О чём вообще он думал?
Костя развалился на диване и, поправив под головой подушку, продолжил наблюдать за тем, как я, сжавшись и дрожа от холода, ходил из угла в угол. Сраная ломка, всё только начиналось, и впереди меня ждали несколько дней разнообразных пыток, включая дикую боль и отпадные галлюцинации. Мысли то и дело сводились к тому, чтобы попытаться съебаться ещё раз. Пиздануть Бесу по башке чем-нибудь тяжелым и убежать. Но останавливали его слова, о которых я не стал напоминать, останавливала вероятность – малюсенькая и хрупкая – того, что Вдруг получится слезть… Останавливало то ощущение над ухом – его нежного преданного шёпота, которого я до сегодняшнего дня не слышал ни разу. Да, было удовольствие, была страсть, но всё это не шло ни в какое сравнение. И за каким-то хуем я об этом думал. Еблан.
***
На втором этаже дома были ещё комнаты, в одной из которых и разместился я. Но оставался один там недолго: через какое-то время нагрянул Костя, звеня кувшином, стаканами и таблеточными фантиками. Налил мне воды, выскреб две таблетки из упаковки и положил на тумбу:
– Выпей, легче станет.
Он стоял у кровати, глядя на то, как я дрожал под двумя одеялами и стучал зубами:
– Не станет. Они только размажут, а я должен быть в трезвом уме.
– Сейчас – не обязательно, – он усмехнулся.
