Не было смазки, не было с собой презервативов – плевать, уверен, меня бы не остановили никакие результаты анализов, я даже не вспомнил про них. В тот момент не задумывался ни о чем, хотел уничтожить его и ту часть в себе, что заставила с ним связаться. Расстегнув ширинку, достал хуй и плюнул себе на руку, чтобы хоть немного смочить перед тем как выебать слабо сопротивляющееся тело подо мной.
– Н-не, н-не… – да даже котенок бы мяукал громче!
– Молчи, сука, или я тебя здесь до смерти заебу, – поднял бедра, уткнув лицо Кирилла в какую-то кочку, одной рукой удерживая голову за волосы и вдавливая в мох и листья, почти мечтая, чтобы он задохнулся; другой – направил член между бледных, пытающихся сжаться, ягодиц, – хочешь стать для меня поуже, проблядь?
Пиздец каким он был узким и тугим, просто пиздец, хорошо, видать, отошел от предыдущих ёбарей. Чтобы удержаться и не стонать от удовольствия, я продолжал говорить и с каждым толчком сильнее вбивал его голову в землю:
– Нравится? Сколько раз тебя ебали за дозу? Много, могу поспорить, очень много, а скольких ты ебал? Никого? Когда-то ты был только сверху, да? – он замычал, выворачивая голову вбок, чтобы вдохнуть воздуха, и снова попытался вывернуться. – Только прошло это время, ты не сможешь никого трахать, будешь только раздвигать ноги, ты стал грязью, дешевой шлюхой, общей блядью…
Еще, еще быстрее, без какой-либо жалости, с такой силой, что шлепки тела о тело разносились по всему ебаному лесу, так грубо, что Кирилл уже даже дергаться не мог. Я почти упал ему на спину, но продолжал вбиваться с остервенелой яростью, только закусил губу и закрыл глаза, чтобы полностью раствориться в ощущениях: глубже, так глубоко, как возможно втиснуться в него, разорвать, разнести в клочья… Показать, как я его хочу, объяснить, что он делает со мной, что я готов сделать с ним… На что я готов ради него.
Блядь, как же хорошо-то…
– Если… ты… сможешь… если… ты… выдержишь… клянусь, я дам… тебе сверху…
Ну, не в любви же было признаваться после такой ебли. Как еще я мог выразить то, что сжигало меня изнутри? Чувство вины, ощущение его боли как своей, привязанность ненормальная, безумная нежность одновременно с такой же дикой злостью, надежда эта блядская на что-то светлое… Такой клубок, что хуй разберешься.
Кончив и рухнув на влажную лесную землю, я почти сразу же пожалел и о том, что сделал, и о том, что сказал в оргазменном затмении рассудка. Слабость свою к нему показал, зависимость от него. Но он ведь все равно забудет завтра обо всём, поэтому какая разница, что я сделал и пообещал?
Да и вообще, хватит с ним носиться, как курица с яйцом – хотел свалить, пусть валит.
Отдышавшись, застегнул штаны и сел, Кирилл лежал без движения словно труп, только бока вздымались; перевернув его на спину, подтянул и застегнул на нем джинсы, опустил задравшуюся футболку.
Блядь, я же его изнасиловал. Опять. Но, сука, какого хера он так действовал на меня?
Глядел на его лицо в наступающих рассветных сумерках и думал, что сказать. Извиниться? Не за что мне извиняться, сам довел. Пожалеть? Обойдется, нажалелся уже.
На щеках Кирилла обнаружились мелкие царапины и грязные разводы, в кожу лба впечаталась какая-то веточка. Я аккуратно убрал её пальцами. Ненависть и злость испарились, впрочем, как и дикое желание раствориться в нем без остатка, отдать себя целиком, любить и жить ради него… Осталось только разочарование, глубокое и безбрежное, как тот океан, к которому я обязательно когда-нибудь уеду из этого ебаного города.
Разочарование и тоска.
– Всё. Делай что хочешь, лимит моей благотворительности исчерпан, – поднялся и пошел обратно к светящимся окнам дома.
========== Часть 15 ==========
“Всё, кроме любви,
Вся наша жизнь так далеко.
Я… я не один,
Но без тебя просто никто.” (с)
***
Стоило бы обвинить Беса в том, что он в очередной раз поимел меня.
Стоило бы выплеснуть ещё с три десятка самых поганых слов на него, но мой словарный запас иссяк. В те минуты, когда он трахал меня, я был способен лишь на слабое блеяние с привкусом земли и влажной хвои.
Стоило бы сказать, что мне это в наказание было – за ненависть к себе, к людям, к миру в целом, за все мои грехи, которых накопился вагон. За дерзость и проклятия, которые я посылал на его голову с того момента, как узнал его – ведь раньше бы он такого… не простил.
Стоило бы, да.
Но сквозь боль и выступившие слезы от нехватки воздуха, сквозь муки совести и ярость ненависти, с тем отвратительным ощущением потери гордости я должен признать, что это было охуенно.
Костя охуенно трахал и дикими животными движениями, вколачиванием своего члена выбивал все мысли. Оставались только ощущения, и, вкупе с болью, они были невероятными. Потемнело в глазах, пульс участился настолько, что я подумал: сердечко моё вот-вот встанет. Но оно продолжало биться. Тело моё продолжало ломать даже когда я подумал, что, вероятно, смогу кончить.
Как же…
