Дни шли; я терял время, выполняя роль няньки, ничего не делал, ничего не предпринимал, только в буквальном смысле вытирал Кириллу сопли. Даже из дома лишний раз не выходил – боялся пропустить момент, когда мой личный пациент соизволит проснуться. Чувствовал, как безвозвратно утекает сквозь пальцы время, а Гене сообщать было нечего, два дня назад он уже напомнил про себя телефонным звонком, не терпелось уроду. И наш разговор мне не понравился.
– Когда следующий? – так спросил, словно я подписывался на определенные сроки.
– Скоро, не спеши, сам же не хотел подозрения спровоцировать, – а что было еще отвечать? Что хер знает когда, ща, вот как станет моему болезному дружку получше, так сразу?
Но следующие вопросы меня напрягли еще больше, чем первый:
– На хуя ты притащил в дом этого нарика? Не мог с первым положить? – ёбаный ты ж гондон, из недорогих причем! Рано я решил, что за мной сняли контроль.
– Зачем притащил? Ебать мне кого-то надо. А этого потом в расход пустить без проблем, никто и не хватится, он одноразовый. Есть возражения? Вот и я думаю, что нет.
Вроде убедил, по крайней мере, он только буркнул: “Не затягивай” и отключился.
Не затягивай! Когда я все равно что с беспомощным младенцем на руках был. И как же я устал от этого…
Но что-то меня держало рядом с ним, что-то заставляло возиться, мазать и перебинтовывать его мосластые колени, он только тихо постанывал, когда я это делал. И каждый раз при этой на редкость не эстетичной процедуре, да пиздец просто какой не эстетичной – его раны воспалились, выглядели и пахли одинаково жутко, у меня все равно вставал член. Ни на кого я так не реагировал, ни на одного самого красивого мальчика, даже Тёма, которого захотел бы разложить самый отъявленный гомофоб, не вызывал и сотой части того дикого желания, того болезненного ощущения в груди, от которого кажется, что задохнешься или лопнешь; и непонятно мне было – что это? Хуй знает откуда взявшаяся гипертрофированная жалость, звериная похоть, чувство вины, очередная попытка получить власть над ним? Что? Что не давало мне просто положить на него болт и предоставить ему возможность вернуться к прежней жизни с искусственным счастьем? Кирилл ведь этого хотел, я видел периодически в его глазах дикую ненависть, я мешал ему, мешал воссоединиться с его богом, с его единственной любовью на сегодняшний момент – с героином.
Днями, в редкие часы когда он не спал и пытался со мной о чем-то поговорить, я молчал или посылал на хуй, чтобы он заткнулся, чтобы даже не пытался вытащить из меня причины происходящего.
Когда он спал, я наливал себе чего-нибудь крепкого, садился рядом и пил, перебирая его пряди, гладя по голове и плечам. Ненормально заострившиеся скулы Кирилла и темные тени под закрытыми глазами, пляшущие блики камина и алкоголь в моей крови превращали его лицо в жуткую маску и вызывали странные противоречивые желания – съебать из этого дома и никогда не возвращаться, или прижать Кирилла к себе и целовать до одурения запекшиеся губы, синие веки, бледные запавшие щеки с вылезшей колкой щетиной. Он сходил с ума от ломки, и я погружался в безумие вместе с ним, когда желание убить и прекратить обоюдную пытку сменялось жаждой тепла его тела.
А я не мог позволить себе отдаться сумасшествию, меня еще ждали три недопокойника, счет в банке и весь мир в кармане, с Кириллом или без него. Упорно держался за свою прагматичность и цинизм как за последний оплот помраченного сознания. Если ничего не изменится в ближайшие несколько дней…
Хлопнувшая наружная дверь прервала поток упаднических мыслей. Ха, а Кирилл-то тоже решил, что пора что-то менять. Вот долбоёб, поперся ночью, не зная даже направление, куда идти. Когда к нему вернется способность соображать? Это думал уже на бегу, у края леса мелькнула темная фигура, почти сливаясь с деревьями, но я успел её заметить. В лес его понесло… ну не мудак?
Было бы смешно, если бы не было так грустно; конечно, я нагнал его через несколько минут и схватил за плечо. Он попытался от меня отмахаться какими-то хаотичными движениями рук. Не в силах говорить от напрочь сбившегося дыхания, Кирилл выдавал только бессвязные хриплые звуки, в которых я, тем не менее, прекрасно улавливал смысл – он не хотел всего этого, не желал меняться, ждал только одного, когда я оставлю его в покое.
Он не хотел меня и ему моя забота в пизду не была нужна. От понимания этого глаза затянула какая-то красно-темная пелена, наверное, я никогда еще так никого не ненавидел, как его в этот момент.
Одним ударом сбил его с ног и навалился сверху:
– Что, сука, не хочешь становиться человеком, хочешь остаться тварью? Отлично, оставайся!
Кирилл ловил ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, а мои руки уже стягивали с него джинсы. Что я там планировал? Не трахать его? Да с чего бы это, если на большее он не годился? Такая же тварь, такая же подстилка, как остальные, даже еще хуже, ведь когда-то он был другим. Когда-то был способен на поступок, сейчас лишь на трусливое бегство.
