Что его смешило – что я пытался держаться, Как я пытался держаться? Или сам факт того, что мы с ним снова встретились, причём при таких обстоятельствах? Живёшь так всю жизнь с человеком в одном подъезде и не пересекаешься вообще. А тут…
Сколько у нас было всего, сколько пережил каждый…
Когда я думал о том, что Костя разрушил наши жизни, я вспоминал его отца. Я вспоминал Марка, к которому Костя был привязан. Ему пришлось отпустить его, этого молчаливого, вечно копающегося в телефоне настоящего, блядь, друга.
– А что с Марком? – спросил я, очевидно, вслух, потому что Костя отвёл взгляд к окну и задумался. – Он жив?
– Нет, – ответил он.
Да, Косте было жаль, и мне, если честно, тоже. Но я не хотел знать подробностей, а Костя своим взглядом дал понять, что ничего и не расскажет мне.
А мне, может, требовалось сейчас именно это – поговорить или послушать. Послушать Костю, его голос пропустить через себя, как колыбельную… Неужели он не понимал, почему я был зол, по какой причине заставлял себя ненавидеть его? Пиздец…
– Что? – вдруг спросил он тихо и, присев на кровать, небрежно накинул на меня ещё и плед.
– Почему ты бросил меня там? – ох, как меня колотило, но пока я мог думать, пока видел Костю, должен был постараться узнать или понять хотя бы. – Бросил меня на дороге. Од-д-дного. Бухого, в отключке. После всего, что было…
О, что у нас было! Что творилось сейчас у меня перед глазами!
Разноцветные воздушные шары взлетали в небо – как на выпускном в девятом классе, я кричал, откупоривая бутылку шампанского, а рядом, наряженный в голубой костюм-тройку, плясал выпивший Тёма. А потом я бежал, летел куда-то, оставив его на попечение своей матери - знал, что оставив, он сможет избежать всего и останется жив. А потом я гнал на байке, скользящем по дороге, летел в канаву, разбивая шлем, и в лесу, у лагеря, увидел Беса. Он просто ждал меня, но я знал, что он говорит: “Для тебя старался…” – и голос едва слышный в голове моей, хриплый немного, будто слова давались с трудом.
Туманная дымка, птицы в грязном небе и я – на земле, на спине валялся, раскинув руки в стороны – я был под кайфом, а из руки торчал пустой шприц. Тонкая игла… героин…
– Отпусти меня, пожалуйста, – я открыл глаза и умоляюще посмотрел на Костю, даже за руку взять его хотел, но он поднялся. – Отпусти меня! – громче. – Отвези меня в город! Сейчас же! Ты в курсе, что я могу умереть?!
– От ломки не умирают, – он мазнул по мне кошачьим взглядом. Ох, какой он – соблазнительный, просто секси, мать его.
– Иди ко мне… давай потрахаемся, я весь теку, – да, я тёк: потел, как слон, и исходил соплями, а когда Костя сдержал ехидный смешок, был готов рассмеяться и зарыдать как девка, – мне плохо, Костя. Мне плохо, очень плохо… Помоги мне, я тебя прошу, бля, умоляю. Помоги…
========== Часть 16 ==========
“Мы чересчур увеличили дозу,
Вспомнили всё, что хотели забыть
Или на рельсы легли слишком поздно
Бог устал нас любить…” (с)
***
Жизнь – это созидание. Что я создавал в своей жизни? Ничего, только разрушал. Себя и тех, кто был рядом. Можно было бы сказать, что я делал мир чище, избавлял его от людской грязи, но… По большому счету, несчастные парни и мужики в городе Надежды были ни в чём не виноваты, им просто не повезло – кто-то кому-то перешел дорогу, кто-то оказался не в том месте, не в то время, а кто-то просто попал под раздачу. Уж то, что все, кого в последние годы борьбы с педерастией вытащили из-за школьных парт, были не при делах – точно. Лес рубят – щепки летят. У щепок могут быть чувства? Нет.
Чтобы не испытывать вину перед кем-то, надо сделать виноватым его. И я делал, показывал себе и им, как быстро они превращались в животных, как быстро отказывались от человеческого достоинства, а разве таким стоит жить? Вот и тогда считал, что нет. Все, у кого не хватило мозгов, хитрости, денег – или всего вместе, чтобы избежать города Надежды, все они были тупой биомассой, зря потребляющей общий кислород.
В первый год, как отец, не спрашивая даже моего согласия, определил меня на “спокойную и хлебную должность” в городе Надежд, я каждую ночь ждал бунта.
Тогда еще не было такой массовости, тогда в камерах сидело не так уж много народа – первая волна, попавших под новый закон о перевоспитании трудотерапией гомосексуалистов. Геями из них было процентов пять, от силы десять.
Еще не добрались до школьников и студентов, еще не разработали тестов: в основном привозили тех, кто как-то шел против системы, был неудобным, с кем не удалось договориться “по-хорошему”, но для кого не нашли подходящей статьи в УК.
