– Клянусь богом, Борланд, ещё одно слово про мальчишку – я ведь не посмотрю, что ты пожилой. Так по морде двину…
Сжатые от злобы кулаки побелели, а диспетчер не повёл и бровью. Знал, козёл, что не ударю.
– Остынь, паря. Не будем о парне, – он успокаивающе поднял ладонь, и я вернулся на место. – Так кто умер-то? Знакомый что ли?
– Да не знал я его…
– Ну тогда я тебя точно не понимаю, – протянул он, наконец раскурив сигарету.
– Да иди ты лесом, старый хрен.
Только сейчас я заметил, что в комнате нас было всего трое. Старик пускал дым в потолок, разглядывая лампочку. В дальнем углу сидел Сэм, молчаливо пришивающий очередную заплатку на комбинезон. Был уже вечер, а лысый так и не появился.
– Слушай… – неожиданно для самого себя повернулся я к старику. Мысль, так старательно гонимая все эти годы, вдруг пробралась в сознание и теперь норовила вырваться наружу.
– Ты никогда не думал сбежать?
– Куда? – удивился Борланд.
– На свободу!
– На какую ещё свободу? Ты что городишь, бесноватый?
– Ну за кордон, к людям!
– А даже если сбежишь, что ты на свободе этой делать будешь?
– Что ж ты глупости-то спрашиваешь, старик? Жить! Как человек!
– Каков вопрос, таков ответ. А чтобы жить как человек, нужно и быть человеком.
– А я тогда кто?
– Ты? Да мясо. Все мы тут расходный материал. И в жизни у тебя лишь одна задача – работать, чтобы где-то за кордоном люди хорошо жили. Не будешь работать – найдут замену, а тебя на свалку, и дело с концом. Вот и думай теперь – а человек ли ты вообще?
– Нет… Несправедливо это.
– А кому важна твоя справедливость? Все мы – отбросы. Грязные, чумные и радиоактивные. Нас и на милю к людям не подпустят. Нужны мы им такие, ага.
– Почему это? Мы чище стёклышка. Каждый день замеряют, и ещё ни разу доза не была превышена.
– Ты думаешь, ты один такой умный? Уже сколько лет все дозиметры в городе скручены на сотню-другую микрорентген, чтоб такие болваны, как ты, спокойно спали. А ты и дальше верь, что чист, пока в темноте светиться не начнёшь.
Разговор закончился. Я был крайне зол, но причиной тому были вовсе не слова Борланда, а то, что в глубине души я и сам в них верил. Старик был снова прав. Не могут ведь люди гибнуть без причины. Нас просто-напросто травят, делая вид, что всё нормально, а мы и рады. Лишь бы платили.
Вдруг дверь отворилась, и в комнату, прихрамывая, вошёл Сива. Вид он имел далеко не лучший: рубаха была в нескольких местах порвана, всюду на одежде виделись кровяные пятна, а на самом теле не было и живого места. Одна из бровей была рассечена, губы разбиты, а под левым глазом назревал фингал. Он тихонько доковылял до своего стула и, тяжело выдохнув, сел, на ходу опрокидывая в себя заранее наполненную стопку.
Сива всегда был человеком не конфликтным и врагов не имел, потому догадок строить не пришлось.
– Ты как подставиться умудрился? – удивился Сэм. Оно и понятно: такого с лысым никогда не случалось.
– Не знаю! Я шёл как всегда по своей обычной тропке, смотрю – огонёк впереди. Присмотрелся, вижу, что прикурить кто-то в темноте решил. Этим путём никогда патрули не ходили, ну я и подумал, что обычный работяга. Спросил, дурак, у него папиросу…
– И что, дал? – спросил Сэм. Сива злобно глянул на него исподлобья, но через пару секунд успокоился и показательно похлопал себя по ссаженной щеке.
– Ещё как дал! Сам видишь, какой красивый сижу. А я, балбес, даже и не заметил, что у него погоны на плечах. Он после моей просьбы за пояс полез. Я-то подумал, за сигаретами, а он как всадит мне дубиной по зубам…
После этих слов Сива, будто бы снова испытав те ощущения, скривил лицо и аккуратно провёл ладонью по рту.
– Потом ещё двое из-за угла подскочили, их я тоже не заметил. Последние деньги забрали, уроды! – он с досадой похлопал себя по карманам.
– Удивляюсь, как тебя отпустили.
– Слава богу, не Шивру попался. Иначе я бы тут не сидел сейчас. А эти… Отмутузили, обобрали, да отпустили. Деньги жалко только…
Они говорили ещё о чём-то, однако я и так изначально почти не слушал их. Теперь же все звуки окончательно ушли на второй план. Я снова думал, причём сам не понимал, о чём. Какая-то определённо важная мысль витала в периферии, а я никак не мог её уловить. Будто пропустил что-то важное. И ведь, казалось бы, нет уже никаких проблем. Живи, Марк! Живи, как жил! Опять кто-то умер? И хрен-то с ним! Всегда как мухи дохли, с этим ничего не пожелаешь. Сива побитый пришёл? Бывает! Кого жандармы не ловили? И жизнь точно такая же, как вчера, позавчера, наделю, месяц назад. Живи спокойно, Марк, не забивай голову чепухой.
Но что-то так и не давало покоя. Что-то надоедливое, скребущее по сердцу, не давало расслабиться, донимая головной болью. Спустя пару стопок и череды разговоров, в задумчивости пропущенных мимо ушей, я удалился. Старик, кажется, снова бормотал что-то вдогонку про глупости, коими я забил голову, но в кармане удачно обнаружилась затерявшаяся в складках помятая папироса, и ворчание старика прошло мимо ушей. Было совершенно не до него. Оставалось лишь дойти до своей берлоги.
