Я сидел на холодной земле и глядел вслед уезжающей машине, что увозила моего единственного настоящего друга. Единственного, кто хоть немного, но вносил краски в эту серую жизнь. И даже когда грузовичок, вильнув колёсами, скрылся за поворотом, я так и смотрел пустым взглядом в ту сторону. Смотрел и думал, что же я теперь скажу Марте…
В этот вечер в диспетчерскую я не явился. Лишь опустошил заначку и, затарившись водкой, закрылся у себя дома, и пил, очень много пил.
Я изо всех сил пытался заглушить боль спиртом, но она только накатывала с новой силой. А перед глазами стоял Димка. Живой, улыбчивый, как и раньше. Снова что-то рассказывал, а я слушал и обливался слезами. И всё корил себя за то, что с самого начала не запретил ему приходить на этот проклятый завод. Ведь если бы он не навещал меня, может, и не облучился бы…
– Прости меня… Димка… – говорил я мальчишке, а тот ещё больше улыбался.
Уснул я лишь под утро, когда организм, не выдержав такого количества алкоголя, отключился.
Сознание возвращались невыносимо медленно. Сперва накатила сильная головная боль, будто кто-то всю ночь молотил кувалдой по черепной коробке. Пробуждение волной прошло по всему телу, сопровождаемое ломотой в конечностях. Болело почему-то всё, и я сильно пожалел, что вообще проснулся.
Вырубился я прямо сидя за столом, лицом в столешницу, в окружении кучи пустых бутылок и окурков. Горло невыносимо жгло, и я, решив отложить все размышления на потом, отправился на поиски воды.
Вместе с прохладной затхлой водой, льющейся в глотку, в голове начали проноситься воспоминания о вчерашнем дне. Перед глазами снова встала ужасная картина припаркованной у обочины труповозки и навсегда застывшее в мертвенном умиротворении лицо Димы под чёрным полиэтиленом. Снова накатила хмарь, а в горле встал горький ком, но я быстро взял себя в руки. Все слёзы, которые были в этом, как выразился Борланд, куске мяса, пролились вчера, и на смену отчаянию пришло осознание действительности. Смерть Димки здорово ударила по мозгам, и хоть было больно, они встали на место. Теперь уже не было сомнений: самое время паковать шмотки. Я не хотел задерживаться в этом поганом городе ни минуты. Всю жизнь из меня, падла, выкачал.
Наскоро сполоснувшись холодной водой, чтобы прийти в себя, я вернулся в комнату. Халупа моя представляла из себя задрипанную кухоньку два-на-два и такую же спальню, однако дарёной квартире в окна не смотрят. Да и появлялся я здесь довольно редко. Почти всё моё время проходило на работе и у старика в диспетчерской, а для того, чтобы забежать домой на ночлег, квадратные метры не особо и важны.
Со скрипом открылись дверцы старенького шкафа, оставленного ещё давным-давно мне моим отцом. Я отодвинул кучу тряпья и, поддев за маленький выступ, сдвинул в сторону нижнюю полку. Открылся потайной отсек, из которого я извлёк пыльный саквояжик. Дебошный чемоданчик я собрал ещё в те времена, когда только начал по ночам напиваться как совсем не законопослушный гражданин. В нём лежали вещи первой необходимости и немного денег. Я открыл чемодан и достал оттуда свёрток купюр. Оставил их ещё мой отец, когда был жив, однако с тех пор деньги здорово обесценились, и если лет десять назад на них ещё можно было хоть немного пожить, сейчас же был реальный напряг. Я положил свёрток обратно и убрал чемодан на место.
По правде говоря, я здорово поспешил. Легко вот так взять и решить, что пора сматываться. На деле же я не знал ни как это сделать, ни с кем, ни уж тем более где достать на такое деньги. Впрочем, насчёт компании особо думать не прошлось. Их всех в этом городе мне были хоть немного близки лишь три человека. Борланд точно отпадал. Старику на закате жизни не захочется таких приключений, да и зная его скверный нрав, было ясно, что он скорее пошлёт меня к чертям. Оставались двое других.
Скрепя шестернями, я наскоро оделся и покинул свою лачугу. Убитый несколькими литрами водки, я проспал добрую половину дня, поэтому, когда я вышел на улицу, уже вечерело. Путь мой лежал к дому Сивы. У него сегодня, как и у меня, был выходной, а в такие дни он обычно обитал в своей квартирке. Единственной неприятностью было то, что живёт он на противоположной окраине жилого сектора. Я заранее пожалел свои ноги и, мучаясь от ещё не ушедшей головной боли, побрёл в гости.
Хоть я и понимал, что днём бродить по улицам не запрещено, сознание на автомате выбрало самые тёмные и узкие переулки, повинуясь выработанному за годы бегств от патрульных инстинкту. В голове сразу возник образ крысы, трусливо перебегающей по сырым норам. Жалкое зрелище.
