Весь следующий день прошёл будто в перемотке. Проверка документов, открытие завода, затасканная химзащита и не меняющееся из года в год рабочее место. Руки на автомате обрабатывали чёртову руду, пока сознание витало в мыслях. А я смотрел на людей вокруг себя и всё пытался понять: то ли я один прозревший среди слепцов, то ли очередной дурак, что высасывает проблемы из пальца. Ведь люди жили в этом городишке уже который год, и до сих пор не устроили ни забастовки, ни побега. Ничего. Каждый из них: доходяги в химзащите, чумазые шахтёры, работяги со сталелитейного – никто даже не заикнулся о том, что пора бы и свалить наконец с этой каторги. Быть может, и не каторга это вовсе? Так выглядит нормальная жизнь? И все это знают, живут себе спокойно, а я, идиот, зря себя накручиваю.
Однако это были лишь догадки. Прийти к какому-либо выводу не удалось, но одно стало ясно точно: нужно отдохнуть. С таким настроем здесь долго не живут, а я бы ещё хотел понервировать этот мирок своим присутствием, да и Димку оставлять не хотелось. Совсем скоро и его спихнут на какое-нибудь предприятие, а без отца освоиться будет совсем сложно. Поэтому я постарался выкинуть всю чушь из головы и впервые за весь день обратил внимание на мир вокруг. Рабочий день уже подошёл к концу, все потихоньку сдавали спецовку и отправлялись проверяться на облучение.
Уже выходя за территорию, я вдруг вспомнил о том, что ко мне сегодня совсем не забегал Димка. Обычно он появлялся либо утром, либо во время перекура, и приносил чего-нибудь перекусить. Я хоть и не особо такую щедрость жаловал, но куда уж тут спорить. «Посмотри на себя, Марк! Совсем ведь отощал!» И я довольно уминал стряпню Марты, выслушивая, чего нового у парнишки. И плевать было на то, что он в два раза моложе. Его рассказы были всяко веселее, чем пьяные слухи, кого где задержали и кто вчера склеил ласты.
Однако сегодня я остался голодный и грустный, поэтому на вежливое «есть сигаретка?» недовольно что-то проворчал и заспешил вниз по дороге, спускающейся от стоящего на холме завода в город. Уж не знаю, кто это был, но настроения общаться не было. Да и курева у меня совсем не осталось.
Внимание вдруг привлекла выехавшая с одной из улиц труповозка. В этой части сектора спецбригада появлялась редко, однако в последнее время что-то зачастила. Мне стало вдруг интересно, кому так не посчастливилось в этот раз, поэтому я двинулся следом. От утренних мыслей, казалось не осталось и следа, и чья-то смерть, как и раньше, перестала меня заботить.
Грузовичок остановился совсем недалеко: метрах в пятидесяти за углом. Дальше по дороге располагался КПП и восточная часть жилого сектора, где располагался дом Марты, и я решил во что бы то ни стало заглянуть сейчас к ней на огонёк. Обещал ведь Димке вчера, да и теперь было по пути.
Из машины уже вышли три человека в защитных костюмах и теперь упаковывали в мешок тело. Толпы в этот раз не было: только в паре метров поодаль стоял какой-то худощавый старичок, по видимому, и доложивший о трупе.
– Что случилось? – спросил я у него, когда подошёл.
– А вот… Я, понимаешь, зарплату-то получил, иду себе к проходной, уже с тропинки почти сошёл, а тут жмур! Я быстрее к телефону побежал, вон там вот, знаешь…
– Ясно-ясно. А кто помер-то? – спросил я, бочком, чтобы не мешать что-то пишущим служивым, подходя к мешку. Со стороны тела не было видно, а в груди загорелся интерес. Авось опять с нашего завода?
– Да парнишка какой-то, хрен его знает… – крикнул мне вслед старичок, когда я уже подошёл к трупу.
Я где стоял, там и сел. Ноги подкосились без сил, уперевшись коленями в землю. Из чёрного мешка на меня смотрел Димка. Мёртвый Димка. В глазах потемнело, и я дрожа от страха, снова заглянул под полиэтилен, надеясь, что обознался. Но Димку я не мог спутать ни с кем. Губы посинели, улыбка пропала с некогда озорного лица, а лукавый взгляд опустел и безжизненно упёрся в серое, свинцовое небо. И лишь маленький огонёк даже сейчас виделся мне в глазах мальчишки. Огонёк молодого, ещё не прожжённого жизнью, не израненного хмарью города парня, что пока не расстался с надеждой, не закопал свои мечты. Но этот мир расправился с ним намного раньше, чем это должно было случиться, и от такой несправедливости я готов был взвыть.
Такой молодой! Он ведь не заслужил! Он ведь был добрее любого в этом городе!
Я забыл, как дышать. В горле встал горький ком, а из глаз, кажется, потекли слёзы. Я никогда в своей сознательной жизни не плакал, да и выжженные с годами едким дымом глаза не давали такой возможности, но сейчас каким-то образом по щекам проложили путь две влажные дорожки.
Недалеко в траве нашлась любимая Димкина сумка. В ней до сих пор лежала давно уже остывшая булка.
«Не донёс…» – подумал я, закрыв лицо дрожащими руками, а Димку в это время уже грузили в труповозку. Как сквозь пелену, до меня доносились обрывки фраз тех мужиков.
– …схватил где-то дозу…
– …слишком много для ребёнка…
– …несколько часов…
