Так он мог бы подняться, если бы кто-то просто дёрнул вверх край толстого пухового одеяла. Гребень едва заметного бархана потянулся выше и выше, пока не открыл то, что напомнило сначала расщелину, а потом – довольно просторный вход. Он, кажется, вёл в пещеру – по крайней мере, там, в тени, густилась чернота. Мальчик сделал новый вдох, сжал кулаки, подошёл вплотную…
– Я не боюсь.
Пещера надвинулась на него сама, шире разинула рот и поглотила.
Он падал долго – молниеносно съезжал по песку, как по ледяной горке, пытаясь во что-нибудь вцепиться, но ловя пустоту. Он не кричал; охрипший голос вовсе его покинул. В последнее мгновение он почувствовал несильный удар и оказался на холодном полу – тоже из песчинок, но все они затвердели. И с чавкающим звуком затвердела за спиной стена, только что разомкнувшаяся и выплюнувшая его.
Он вскочил и выхватил кинжал, хотя в ногах ощущал ватную слабость. Огляделся, увидел песчаные колонны и арки, песчаные подобия купален, заполненных прозрачной водой, песчаные ветвистые подсвечники, в которых плясали неестественно жёлтые огоньки. Песчаными были и скруглённый узор на потолке, и видневшийся впереди трон в виде большой черепахи с красными камнями в глазницах. Спинкой служил поднятый хвост, напоминающий скорее павлиний, подножьем – опущенная голова.
Трон пустовал. Возле него высился единственный предмет, который не был песчаным, – какая-то большая блестящая коробка из тёмного стекла. Вокруг неё прямо из пола прорастали ядовито-оранжевые крупные цветы на подушках мясистых зелёных листьев. Запах, смешанный из шоколада, болотной тины и гнилого мяса, добрался до ноздрей. Мальчик сглотнул, ещё покрутил головой и сипло, жалобно прошептал:
– Есть здесь кто-нибудь… живой?
Он вдруг подумал, что попал в логово Бури. У бури ведь тоже мог быть хранитель, воплощение в человеческом теле. Красивая женщина, или старуха, или…
– Здесь есть я, Город-на-Холмах. И я рад наконец тебя видеть.
Голос прозвучал совсем рядом, за спиной. Мальчик резко обернулся и…
– Убери оружие. Я этого не люблю. Думаю, не стоило вообще давать первобытным людишкам что-то опаснее палок, когда они выползли из своих пещер.
Он казался ровесником и даже немного отражением: волосы, правда чёрные, скрывал точно такой же тюрбан. Руки, худые и бледные, унизывали металлические браслеты, а глаза… это были глаза Харэза – точно такие же чёрные, с золотинками в глубине, правда, смотрели иначе. Отталкивающе, а вернее, пугающе, бесконечно надменно, но мальчик выдержал. Он вспомнил слова, которые накрепко въелись в память и наконец обрели смысл. «Выпрямись и посмотри мне в глаза. Это то, с чего стоит начать любой поединок».
Поединок? Он хотел спросить: «Кто ты?» Но по наитию спросил другое:
– Ты – Материк?
Незнакомец улыбнулся и отвесил неглубокий поклон. Не колеблясь, он ответил тем же.
– Мы искали тебя.
– Мы… или ты? – Недоброе золото в глазах сверкнуло ярче.
Мальчик понимал, что это существо знает. Само всё прекрасно знает и слушает ответы, лишь любопытствуя, как для него приукрасят правду, приукрасят ли. Приукрашивать не стоило, да он и не умел, поэтому просто повторил:
– Мы. Ты выйдешь к нам?
– Хм… нет.
Хранитель зевнул, обошёл его и, жестом велев следовать за собой, направился к трону. Пока они шли, вода в купальнях поднималась струйками навстречу, тянулось и пламя свечей, и цветы у стеклянной коробки устремили венчики к вышитым носкам тканых туфель Материка. Но тот, кто более всего напоминал маленького изнеженного графского отпрыска, не обращал на всё это внимания. Возле трона он остановился и положил унизанную перстнями руку на массивный панцирь черепахи.
– Устал ли ты? Хочешь пить?
Мальчик помотал головой и упрямо произнёс:
– Ты очень нам нужен. О тебе говорят, ты мудр и можешь помочь в любой беде, и…
– Да, – ровно откликнулся Материк. – Обо мне говорят, что я мудр. Но кто говорил, будто я добр? – И он опять холодно улыбнулся в ожидании. Мальчик тихо сказал:
– Если ты поможешь, об этом услышат другие…
Ладони Материка звонко хлопнули друг о друга, звякнули браслеты и кольца.
– Какой занятный торг! Но, может, ты предложишь мне что-то поинтереснее?
– Послушай моё сердце.
Он произнёс это, сознавая, что охвачен липкой шатающей дурнотой. Страх и разочарование душили то, с чем он до этого шёл, – всю надежду. Но вдруг лукавое лицо хранителя разительно переменилось. Улыбка угасла, глаза потемнели, ресницы – длинные, чёрные, как лапки огромного паука, – почти полностью прикрыли их.
– Ладно, город. Мне не нужно слышать это твоё сердце, чтобы знать, что тебя гнетёт. Равно как не нужны и две другие просьбы: о заблудившейся звезде и изуродованной легенде. Я всё это знаю, и я знаю больше, чем ты. Давай сюда то, что у тебя в кармане. – Он не помедлил перед последней фразой и, уже произнося её, требовательно протянул ладонь.
А ведь в кармане была одна-единственная вещь. Не вещь даже – безделушка.
– Тебе… он нужен? – Мальчик и сам не осознал, как вытащил старый медальон на атласной ленте. Но удивился, каким тяжёлым тот вдруг показался.
Снова прозвенел короткий мелодичный смешок.