И снова они пошли, но путь по бескрайней красной глади окончательно перестал быть хоть немного весёлым. Молчание не пыталась нарушить даже Кара. И все время от времени кидали взгляды вперёд – на по-прежнему безоблачный горизонт, где небо целовало песок.
– Если задует, ты ведь сможешь стать невидимым и… ну, как это… прозрачным? – тихо спросила Кара, поравнявшись с мальчиком.
– Я не делал этого очень давно, – признался тот. – Ни разу с тех пор, как проснулся.
– Пробуй сейчас! – потребовала Кара. Она то кусала губу, то начинала грызть косу.
Он попробовал: зажмурился и сосредоточился, а потом начал медленно стирать себя, как если бы был неровной карандашной линией. Открыл глаза. Кара щёлкнула его по носу.
– Я тебя вижу. Давай ещё.
Он пробовал. И пробовал. И снова пробовал, пока не вспомнил предутренний сон, который вовсе не был сном. Грудь заболела, и он в упор взглянул на Кару.
– Давай, Зан, – настаивала она. – Я хочу быть спокойна хотя бы за тебя!
Но он покачал головой, и пришлось сказать правду:
– Нет. Думаю, во мне мало осталось от города, Кара. И потом… – он постарался улыбнуться, поправил тюрбан, который она каждый день теперь повязывала ему на макушке, – я бы не бросил тебя. Ну как я могу?
Это правда. Он сам удивлялся тому, как привязался к беспокойной белой звезде. К её бодрому голосу, размашистым жестам, смеху и странному взгляду, каким она порой глядела в ночное небо. Он всё больше понимал: ей, скорее всего, есть по чему там скучать. И… в глубине души всё меньше хотел, чтобы её желание исполнилось. Одёргивал себя, зная: это неправильно. Одёргивал, видя: такую не удержишь, мир маленькой планеты, даже если все города оживут, для неё тесен. Одёргивал, в конце концов, с грустью глядя на своё отражение в её же глазах или в воде. «Мальчик», «ребёнок», «маленькая жёлтая звезда»… Они даже дружить на равных никогда не смогут, хотя чем больше проходило времени, тем старше – а может, и старее – он себя чувствовал. Порой он ворошил больную память и задавался вопросом: а таким ли он был… триста лет назад, пятьсот? В те дни, о которых рассказывал Харэзу? Пока всё вокруг было полно сил? Всё-таки стены его появились довольно давно.
– Ах ты мой храбрый рыцарь! – Губы её тоже растянулись в улыбке, и мальчик в который раз сунул руку в карман. Медальон был ледяным, грани камня слегка выступали под пальцами. Почему не подарить эту безделушку сейчас? Момент…
– Буря идёт.
Нет, момент он упустил.
Голос Харэза прозвучал так ровно, что поначалу мальчик даже не понял слов. Они отозвались внутри с опозданием, и там всё дрогнуло, застыло и упало. Теперь стало ощущаться, что ветер окреп. Горизонт, прежде отчётливый и бесконечный, замутился, точнее, его больше не было вовсе: между ним и небом ширилась плотная красно-золотая прослойка. Казалось, навстречу, поднимая пыль, мчится огромное стадо диких лошадей.
Верблюд остановился, лёг и спрятал голову между согнутых передних ног. В то же мгновение мохнатые горбы будто выросли, уподобившись небольшим горам, а может, так только показалось. Нет, не показалось: ближний горб закрыл даже стоящего в полный рост Харэза. Тот удовлетворённо кивнул. Потянув носом воздух и осмотревшись, распорядился:
– Садимся спиной. Закутываемся. Молчим и не дышим глубоко. А ты… – Он внимательно посмотрел на Рику. Но она покачала головой и скрестила на груди руки.
– Останусь с вами.
Не споря, он кивнул и сел; сняв плащ и отцепив от пояса флягу, принялся поливать ткань водой. Звезда молча делала то же со своей длинной накидкой. Руки у неё подрагивали. Закончив, Харэз опять поднял взгляд и на этот раз спокойно, уверенно улыбался:
– Тогда иди ко мне. И ты тоже, малыш.
Мальчик не видел бури, но по звуку ощущал: она близится. Свист ветра становился сильнее и горячее, а небо захлёбывалось непривычным цветом – серо-красным. Этот злой, болезненный цвет… да. Мальчик его знал. Не забыл. Хотя очень хотел бы.
– Тихо. Не смотри.
Он плохо помнил, как опустился рядом и прижался к тёплому, но дрожащему верблюжьему боку, и сам он тоже дрожал. Рука Харэза, обхватившая его за плечи, была привычно ледяной, но сейчас это не имело значения. Едва ощутив, как на голову набрасывают ткань плаща, мальчик крепко зажмурился; с другого бока к нему прижалась Кара, а где-то в стороне, у Харэза за левым плечом, слышалось дыхание Рики. И всё это наконец отрезало свист и вой, которые поднимались вокруг.
Как страшно…
Над самым ухом прозвучал всё тот же мягкий, бархатный голос Смерти:
– Лучше вообще не открывай глаз. Не открывай, слышишь?
И сразу всё зашлось одним длинным диким воплем. Мир стал очень маленьким.