– Это всё равно не так просто, даже для меня. Ведь для этого надо кое-что сделать, город. Впрочем, тебе это, думаю, по силам.
– Что, что?
Он готов был услышать и принять что угодно. Что надо умереть. Вынуть сердце. Стать каменным или превратиться в песок. Это не имело значения: крики и стоны в груди стали громче, туда более не надо было класть руку, чтобы звук отдался в ушах, в голове, в сводах… может, Материк тоже слышал. Слышал, но ему было всё равно. Он осмотрел свои острые ногти, пару раз качнулся, будто изображая маятник, и наконец небрежно бросил:
– Девчонка. – Он неопределённо обрисовал что-то в воздухе, на миг разомкнув руки. – Та, которая путешествует с тобой. У неё на шее есть такая красная висюлька. Там жизнь Ширкуха, его память и его чародейство. Так вот, возьми её и раздави.
Ближний язычок пламени в подсвечнике тревожно дёрнулся. Мальчик посмотрел на него, потом на глядящее свысока существо. Оно улыбалось, и только сейчас стало видно: зубы тоже острые, как у хищника. Дрожь почти заставила колени подогнуться.
– Но ведь это… – залепетал он.
– Её сердце. Да. – Материк поднял брови. – И да, не нужно так смотреть, я не сообщаю очевидных вещей. Когда ты это сделаешь, легенда умрёт. На её месте должна будет появиться новая, но, думаю, тебе это не важно. Как и никому.
Что-то неумолимо тянуло вниз, почти толкало, но меньше всего на свете он хотел падать этому существу в ноги. Знакомые голоса и шуршание песка уже не смолкали; мальчик, охнув, прижал к вискам руки. Наконец он всё-таки упал, даже завалился – но не на колени в подобии раболепного поклона, а на бок. Материк лениво наблюдал за ним.
– Боишься, что она первой тебя прикончит?
– Я… – Он задыхался не от страха. От разочарования. От неверия.
«Кто говорил, что я добр…»
– Она тебе никогда не нравилась, разве нет? – Материк немного наклонился, положив теперь руки на колени. Даже смотреть на него было больно, больнее, чем на сияющую Кару.
– Есть другой путь… разве нет? – Это ведь не могло быть так. – У тебя много путей!
Мальчик спросил это, не способный даже оторвать головы от холодившего висок пола, не то что встать. Но Материк снисходительно щёлкнул пальцами – и в живот точно вонзился крюк, болезненным рывком приподнял и поставил на ноги. Мальчик застонал, опять сгибаясь, а шум в ушах заполонил вкрадчивый, ледяной голос:
– Ты пришёл к мудрецу просить совета и теперь споришь? Ты всё знаешь сам? Так уходи! – И губы, презрительно изогнувшись, произнесли знакомое слово: – Слабак.
Как он хотел броситься, ударить, хотя бы возразить – но остался на месте, промолчал и опустил голову. И тогда с ним снова заговорили, и снова тон был совсем другим. Усталым. Мягким. Человечным. И бесконечно уверенным.
– Она несчастна, Город-на-Холмах. – Казалось, Материк даже вот-вот встанет потрепать его по плечу. – Ещё немного лжи, и она всё равно не проснётся однажды. Но тогда всё останется прежним, и ты умрёшь следом, и люди, останется одна бестолковая звезда, из-за которой…
– А Смерть? – выпалил мальчик, потому что Харэз, точнее, мысли именно о Харэзе ещё не позволили ему сломаться окончательно. Тот учил иначе. Учил…
– Кто?.. – Материк сощурился, словно припоминая. Потом рассмеялся и фыркнул. – А. Этот. Да, да, он большая проблема. Планетарного, скажем так, масштаба.
– Он не проблема, он, кажется, хочет помочь… – начал было мальчик, но Материк оборвал его таким хохотом, что каждый звук словно падал на пол металлическими шариками.
– Помочь?! Помочь, Город-на-Холмах? Прошу, не будь таким глупым! Та его шутка про коллекционирование голов куда меньше шутка, чем ты надеешься. Он идёт с вами не просто так. И если не поторопишься, скоро он тебя… скажем так, удивит.
Дыхание перехватило. Мальчик прикрыл глаза: голова кружилась сильнее, чем после бесконечных боёв. Боёв со Смертью, учившим его выживать. Смеявшимся. Подбадривавшим. Одними губами он повторял лишь: «Нет, нет…» – но его оборвали:
– Да. Уж поверь, Кара боится его не зря; странно лишь то, что вы ещё живы. Он будет тебе мешать, и тогда не церемонься с ним. Многих спасёшь, не себя одного. Самое главное… – Материк помедлил. – Не слушай его болтовню и не давай ему приблизиться ко мне. А в идеале…
Слова не нужно было продолжать – они читались в хищной гримасе. От них снова щипало глаза и сжималось горло. Вымарать их из рассудка уже не получалось.
– Я понял, – сдавленно сказал мальчик, упираясь взглядом в рыжие цветы под гробом. Они закрывали венчики, будто собираясь отойти ко сну. Вопросов были ещё сотни, горькие сотни, но силы кончались, а смысл – выспрашивать, выторговывать, молить – терялся. Время там, наверху, бежало. И с губ сорвалось безропотное, жалкое: – Отпусти меня.
В темноте блеснула довольная улыбка.
– Запомни. – Материк чеканил слова, как монеты. – Кулон. Девчонка. А убив Смерть, ты выиграешь время всем нам.