– Сейчас – нужен. Я открою тебе глаза, и дальше мы что-нибудь придумаем.
Пальцы, соприкоснувшиеся с его пальцами, не оказались ни горячими, ни холодными. Они были ровно-тёплыми, человеческими, а ногти на них – острыми, как когти животного. Эти крепкие желтоватые ногти одним движением подцепили запирающий механизм.
– Знаешь ты… – пропел Материк, откидывая крышку с самоцветом, – эту красавицу?
Он знал. В овальном углублении медальона прятался миниатюрный портрет Кары. Светлые глаза её блестели задумчивостью, косы были аккуратными и гладкими, старательно выписанный серебристый узор на коже сверкал. Томностью, стеклянностью, кукольностью она на себя походила мало – но да, это была несомненно она.
Мальчик покачнулся, но устоял на ногах. И кивнул.
Материк довольно рассмеялся, продолжая любоваться портретом, а потом глаза его стали ещё темнее и злее. Он вскинулся, резко захлопывая крышку.
– Не просто так она явилась сюда, мой маленький наивный друг. Не просто так. И не забудь спросить её, сколько она проспала.
– Но…
Он осип так, будто пробыл на холоде неделю. Теперь, чтобы устоять, пришлось тоже навалиться на черепашью спину, подавшись к хозяину песчаных чертогов ближе. От Материка не шло никакой силы, никакого ощущения, света или запаха. Казалось, рядом – пустота, и пустота эта говорит и объясняет очевидное, а вернее – напоминает:
– Каждая звезда несёт в себе силу взрыва и разрушительный ветер. Их хватает, чтобы уничтожить целую планету. Твоя звезда стёрла только кусочек моего тела. Наверное… – в уголках губ мелькнула усмешка, – мне стоило бы обидеться, но я не обижен. Кара занятная. И… – одним быстрым движением Материк надел медальон мальчику на шею, будто затянув невидимую петлю, – самое занятное то, что ты всё это время носил с собой ту, которая почти убила тебя, – а может, даже немного полюбил её?
В последних словах не слышалось издёвки, но лучше бы она была – тогда мальчик просто ударил бы это ухмыляющееся лицо и ему стало бы чуть легче. Но он мог только стоять, бессильно опустив руки и чувствуя на себе взгляд. Овладев собой, он спросил:
– Значит, она… хотела к нам вниз?
Материк не ответил. А впрочем, мальчик догадывался и сам, смутно, но догадывался. И мог ведь догадаться ещё в день встречи, на заброшенном полустанке…
– Она любила кого-то, а кто-то любил её?
И снова не было ответа. Мальчик обречённо сомкнул на медальоне пальцы, и, казалось, всё внутри стало таким же мёртвым, как синий прозрачный камень.
– Он невиновен в наших бедах… Ширкух.
Это вопросом не было. Но Материк кивнул.
– Я хочу, чтобы ты ещё кое на что посмотрел. Подойди к гробнице.
Палец, украшенный тяжёлым золотым перстнем-когтем, указал на стеклянную коробку, и крышка её сама со скрипом поехала в сторону. Жуткий, высокий, скребущий звук напоминал тот, после которого рвётся струна расстроенной скрипки.
Мальчик сделал несколько нетвердых шагов. Поднялся на две песчаные ступени, и рыжие цветы прильнули к его ногам. Их сладостно-гнилостный запах уже не казался таким отвратительным в сравнении с другим, ударившим в нос.
На красном песке, наполовину погружённое в него, лежало обугленное тело. Казалось, вся кожа – тонкий лист горелой бумаги, местами рваный, местами смятый, а местами – у губ и на веках, на шее и между ключиц – почему-то меньше тронутый пламенем и просто запузырившийся розоватыми волдырями. Пахло пеплом и снова мясом, но уже не гнилым, а запечённым, с пряными травами и кислыми красными ягодами вроде тех, которые собирала Кара в давнюю ночёвку. Мальчик сдавленно вскрикнул. Потому что мясо медленно, с хрипом и присвистом дышало.
– Последний Песчаный чародей пожелал принять смерть, виня себя в том, что опоздал к тебе и твоим братьям, – сказал Материк. – Я, разумеется, не мог допустить этого.
– Он… – В глазах потемнело, тошнота накрыла с головой.
– Всё ещё жив. Если разбудить его и исцелить, он сможет вернуть пески туда, где им и место, в самые глубины. И остановить войны, которые развязали эти глупцы.
Мальчик смотрел на неподвижное тело. Могучее и крепкое, оно ещё хранило на себе обрывки одежды и вплавленные прямо в плоть звенья кольчуги. Мир плыл, во рту горчило. И всё сильнее охватывал озноб. Дрожащие руки потянулись к обожжённому лицу.
– Почему тогда ты… не воскресил его сам? – шепнул он.
Материк приблизился, взял его за локоть и отвёл, а крышка, проскрежетав, снова закрыла гроб. Затем, с ногами сев на трон и сложив пальцы шпилем, Материк опустил на них острый подбородок и безмятежно улыбнулся. И только глаза его всё ещё горели… злобой?
– Я не хотел. Я редко чего-то хочу, это слишком просто. Но если уж ты попросишь…
– Я прошу! – спешно произнёс мальчик.
Он подумал о своих людях, ждущих спасения. Об умирающих братьях. О Рике, которая избавится от шрамов, и наконец – о Каре, но эта мысль сплеталась из такого множества противоречий, что он скорее её прогнал. Кара, глупая Кара, сколько она врала, зачем и…
– Я прошу! – повторил он отчаяннее. – Очень!
Материк окинул его новым взглядом, будто взвешивая и оценивая. И не находя ценным.