на исходе дня, на заре времён
пролетает снабжённый тремя крылами,
выкликая того, кто был обделён.
Тот, трёхкрылый, очами подобен ламе.
В небесах, где тучи бегут, бурля,
он гребёт по ветру двумя крылами,
открывая в третьем талант руля.
Он глядит направо, он зрит направо,
он глядит налево, налево зрит,
он зовёт того, кому в небе плавать –
то напевно кличет, а то навзрыд.
Он летит над морем, летит над морем
в серебристой мгле перелётных рыб,
а мы сети моем и море молим,
а он там, вверху, говорит навзрыд.
Он плывёт по небу, плывёт по небу.
Два крыла – как вёсла. Как руль – одно.
Он похож на нерпу, похож на нерпу.
И над ним созвездья покрыли дно.
***
Я выхожу на зимний мыс,
оставив свой постылый кратер,
я в сотый раз утратил смысл –
иль это он меня утратил.
Здесь небо льётся, как кумыс,
и под гортанный рокот ветра
темнеет море безответно,
с какого боку ни кумись.
Смурная облачная желчь,
простор объявшая зевота…
Здесь некого глаголом жечь
и некому ходить по водам.
Здесь песня переходит в хрип,
а пепел стелется извёсткой…
Мерцает ветер, дуют звёзды,
мелькают волны среди рыб.
А я брожу в кругу камней,
чей смысл незыблем и неведом,
и ночь склоняется ко мне
и поделиться хочет светом.
А на заре, дожив едва
на красных углях нетерпенья,
у птиц вымениваю перья
на непонятные слова.
***
В оконной раме, влипнув в переплёт
ветвей, соединяющихся в лица,
по серой тропке женщина идёт,
и этот миг непостижимо длится.
По анфиладе сумрачных стволов:
берёза, липа, ель, опять берёза…
И новый год, исполнен новых слов,
за ней стремится – но не доберётся.
Повсюду снег, он тёмен, как весной.
В его нагромождениях набухших
так странен этот пёстрый наносной
осадок серпантина и хлопушек.
И дворик, что в окне моём, и тот,
что за углом, сомкнули веки шторок –
и слушают, как женщина идёт…
И этот миг непостижимо долог.
Впечатанный в тропинку серпантин,
как след свечи, витиевато-восков,
и он, и двор, и вечер – лишь один
из бесконечной череды набросков.
Назавтра я пойду дышать зимой,
и, может, в поле зренья у кого-то
моя прогулка, путь короткий мой,
едва мелькнув, останется, как фото.
И я, бредущий к небу напрямик
по сухотравью, вставшему ершисто,
застыну, инкрустированный в миг,
который никогда не завершится.
***
Нет никаких ещё и никаких уже,
лучшее, что могу, я напишу вчера –
вечером поутру, где-то на Иртыше,
там, где плывёт Луна, звонкая, как пчела.
Делаю шаг назад – и обгоняю год,
и предо мной опять яростней, чем набат,
мечется снежный зверь именем ледоход:
«Где ты, мой давний друг именем снегопад?»
Мечется невпопад, руслом едва вмещён.
Бродят слова, блестя, рыбами в глубине:
«Нет никаких уже, нет никаких ещё –
ты у себя спроси, если не веришь мне.
Да и не в том вопрос, сколько лететь, смутив,
жаждой своей всех тех, кто оказался близ…
Я намолчу тебе очень простой мотив,
взятый из синевы, ясного неба из».
И наступает ночь, полная тишины.
Бледные фонари, давние времена…
Звуки идут со дна, глухи и тяжелы.
Речка молчит мотив – как же она нема!
Виденное – во мне, слышанное – со мной,
всё это – как цветки между сухих страниц,
где до сих пор звучит что услыхал весной:
«Время, не замирай, просто посторонись».
Мимо плывут дома, снами оплетены,
и не сказать – к черте: нету для них черты.
Школа моя плывёт, окна её темны,
классы её пусты, доски её чисты.
Следом проходят сквер, церковь, где был крещён,
тополь на берегу, утренняя звезда…
Всё это – не уже, всё это – не ещё,
всё это – пузырьки в тающей толще льда.
Сколько мне было лет, столько мне будет лет,
то, что приобрету, будет не груз, а в плюс –
всё пригодится там, на берегах планет,
где я проснусь вчера, если потороплюсь.
