и все надежды на грозу
стояли лишь на этом громе.
А осень сделалась в два дня.
На третий лило и гремело,
по атмосфере нас родня
с Венерой – если для примера.
Никто не ждал такого, хоть
и началось с негромких крапин
на окнах, в целом был приход
дождливой осени внезапен.
Когда листву, как прядь со лба,
смахнуло первым свежим шквалом,
везде сквозь сон пошла борьба
за обладанье одеялом.
Когда же утром серый свет
прополз грузней, чем ахатина,
никто не посмотрел вослед,
а это – лето уходило.
***
Я житель и смотритель маяка,
на полдороге от зари к закату,
у хмурых берегов материка,
ещё не нанесённого на карту.
Здесь можно извести вагон лекарств,
сжечь сто лесов во имя и на благо,
но не увидеть, хоть издалека,
плывущего над горизонтом флага.
Пока в пылу сражений и осад
эпоха пережёвывала вести,
я научился слышать голоса
в напеве волн, в молчании созвездий.
И эти голоса ведут туда,
где небо дарит пригоршни жемчужин
и заготовлен хворост для труда,
который только труженику нужен.
Здесь мой эдем и вечный мой аид,
я изучил до контуров и граней
все камни, из которых состоит
вместилище бессмысленных стараний.
Но, совершая свой ночной обряд
и каждым взглядом споря с темнотою,
я Словом, словно пламенем, объят,
и мысль моя несётся над водою.
Я засыпаю строго на заре
и слышу, угасая постепенно,
как кто-то тихо роется в золе
и сходит вниз по каменным ступеням.
***
Вот так он и проходит, этот год –
как бег на месте, пляска на татами
без перспективы сделать шаг вперёд,
чудесно разминувшись с холодами.
Одно занятье – наблюдать за тем,
как ёжатся цветы, темнеют кромки
листвы, как тихо гаснет мой Эдем,
и сны его мучительны и ломки.
Моё окно всегда открыто в сад,
он лепестками выдаёт мне ссуду,
пока вороны в кронах голосят,
разбрызгиваясь кляксами повсюду.
Да, мы летим. Мы всё ещё летим
вокруг большой звезды, и тем уютней
чаёвничать, пускать по ветру дым,
нисколько не боясь прослыть за трутней.
Возможно, я не прав, но в этот раз
я не готов, хоть вариантов нету:
уж воздух чист, и каждая из фраз,
аукнув эхом, прилипает к небу.
А это значит – время подошло,
и надо стать задумчивей, светлее,
пока, расправив крылья тяжело,
взлетает август, пробежав аллеи;
пока псалмам отчаянно тесны
любые храмы, а в домах, где охра
вечерних ламп, о чём-то шепчут сны
и аисты заглядывают в окна.
И некто, разрывая ночь, как крот,
легко идя по листьям и по иглам,
в свою копилку бережно кладёт
ещё один мотив, что недоигран.
И человек, бредущий вдоль струны,
окутанный дыханием лилейным,
вдруг видит сам себя со стороны –
и светится негромким удивленьем.
***
Среди немых и вздыбленных коряг,
когда уходит солнце, обагрив,
за неименьем водки пью коньяк
и спотыкаюсь, пробегая гриф.
За неименьем сна смотрю окно.
Там так темно и сыро потому,
что, вероятно, это всё же дно,
а если так – уже не потону.
Сигнала нет. Антенны съела ржа.
На проводах повис аэростат.
И многие, от сырости дрожа,
довольно скоро жабры отрастят.
И чем их упрекать в неправоте,
уж лучше спать, не размыкая век.
Но я не сплю – гадаю по воде:
мне выпадет, по всем приметам, снег.
Он выбелит, всего себя раздав,
живейшую из видимых планет,
и это, в общем, будет неспроста
в условиях, когда сигнала нет;
когда в тягучей зыбкой пелене
знакомо всё (не в этом ли подвох?) –
и лишь через слова даётся мне
всё то, что нужно, чтобы сделать вдох.
***
Небо стелется пеленой,
целый мир по утрам сопат.
Не выпытывай, что со мной,
очевидно же: листопад.
Листопад во мне, канитель,
нисхожденье природы вниз,
чтобы сколько-то там недель
спать в тиши ледяных гробниц.
Это всё не во вне – во мне,
где из памяти сны растут,
я сказал бы точней, но не
в эту ночь и совсем не тут.
Листопад во мне, листопад…
Медный ствол, золочёный лист,
два холма, и один горбат,
а соседний, скорей, волнист,
и летящие вдаль скамьи,
и хранящий тепло батон
(хочешь, уткам его скорми
иль себе оставь на потом).
И когда на щелчок ключа
обращается мир, стоглаз,
слышу голос из-за плеча –
из-за правого слышу глас.
Кто-то с крыльями и трубой
тихо шепчет: «Не отступать!
Ну, иди… Листопад с тобой».
Листопад со мной, листопад…
***
…В последнюю минуту гаснет свет,
и в темноте, глядящей исподлобья,
такая тишина, что слышен снег,
в полёте собирающийся в хлопья.
Всё замирает в странной немоте,
вся суета, весь бег, все «фу ты, ну ты»,
когда потянет воском и мате –
дыханье ускользающей минуты.
В молчанье померещится ответ,
хоть не было вопроса, но, в тяжёлых
портьерах растворившись, гаснет свет –
и сразу полутьма, и сразу шорох.
В такие миги, сторонясь осанн
и целый мир вбирая подчистую,
я по снежинкам лезу к небесам –
и не во все минуты существую.
В такие миги, временем несом,
уходит день, отчаянно малинов,
и золотист, и радостен, как сон,
как тёплый хлеб, как запах мандаринов.
И я уйду – полями, вдоль реки,
верхом иль пешим, в шапке ли, в венце ли,
успев понять, что всё, что вопреки,
на самом деле приближает к цели.
А цель, она виднее в полутьме,
когда свеча едва-едва погасла,
и жизнь в окне, как жизнь на полотне.
Мне через стёкла слышен запах масла –
и шорох туч, которым не указ
любой людской прогноз – и в торжестве том
не знающим о том, что свет погас,
чтоб через миг иным смениться светом.
***
Над домами с их гарью и сонным лаем
