В аудиторию вошли Десятов, Гера и Роза. Я оглянулся, но стол выглядел уже безобидно. Пыхтел чайник.
Роза рассыпалась в дифирамбах по поводу… по случаю… ввиду… Преподнесли Милке коробку конфет. Милка сияла.
– Мы рады вашему возвращению, – сказал Гера. – Поможем, чем можем.
– Если вы, конечно, не будете возражать! – добавила Роза.
Толпа незамедлительно окружила стол, как только преподаватели вышли.
Девочки, мужья, друзья предвкушали веселенький вечерок. Но я наложил вето на спиртные напитки.
– Ну че-е-о ты, Прохор!
– Да ну его, ладно, пошли в общежитие!
Я остался один. Мне нужно работать. Я был в такой западне… Уставился на планшет. Потом ткнулся в него башкой, и незнакомые звуки вырвались из моего горла.
Мама ходила убитая. Из-за чего? Из-за того, что я с детьми к ней и к папе переехала. Неужели и я когда-нибудь захочу, чтобы Даша и Василек уехали от меня. Чтобы сами воспитывали своих детей. Чтобы все начинали с нуля. Ждали квартиру. Место в детсад. А я буду наслаждаться покоем. Заниматься исключительно собой. Почему я должна жить где-то в какой-то комнате, с чужой теткой. Хоть и хорошей. Ей скучно одной, и чужие дети ей не мешают. А моей родной матери – мешают. Она сказала: я тебя вырастила, воспитала, и уж своими детьми сама занимайся. Они же мне помогают. Деньгами. А я должна встать в шесть часов, чтобы выстоять на холоде очередь за молоком.
Я думала, мой сын улыбается только мне. А он улыбается всем подряд. Улыбается Даше, улыбается деду, улыбается бабке, соседке, всем. Мало сказать, улыбается – рожица так и сияет. А папочка не видит. И очень любит смотреть с вытянутых рук. Крутит головкой: все ли на месте? Все ли мое? Так, так, все мое. А если плачет, стоит взять на руки, и он тотчас успокаивается, как и Даша раньше, облегченно вздыхает. Правда, похнычет еще немножко, мол, плачу я еще, не вздумайте положить меня обратно!
Мама молчит. Возится на кухне, Даша трется рядом. Услышав, что кто-то пришел, верещит: па-па! Бежит к дверям: папы нету? Деда! И тащит ему тапки.
Деда улыбается, входит на кухню: ням-ням сегодня будем?
Когда мы усаживаемся за стол, мама говорит:
– Мила, пора бы тебе и домой возвратиться.
– Я и так дома. Правда, папа?
– И кроватка там, и манежик… Какую роскошную коляску потерял!
Папа молчит, хотя мама так надеялась на его поддержку.
– Разве я вам так мешаю? Я – ваша родная дочь?
– Ты должна думать о детях!
– А я о них и думаю. Здесь им хорошо. Отдельная квартира, светлая, просторная, в центре. По магазинам не нужно бегать. Папочке все в столе заказов заворачивают.
– А если мы бабу Тосю попросим? – Папа качает Дашу на ноге, та верещит, радуется.
Я замираю… попросим переехать сюда, а папа с мамой переедут в ту двухкомнатную квартиру на Заводской! Квартира хорошая, район зеленый и не так уж далеко до папиной работы!
– Пусть она с детишками нянчится. За плату, разумеется.
– А я? – спрашивает мама. – Обо мне вы подумали? Чужая женщина в доме!
– Будет приезжать и уезжать, – папа усаживает Дашу на колени, и теперь они играют в «Поехали-поехали, в я-я-амку бух!»
– Зачем ей приезжать и уезжать, когда она может с ними на Заводской нянчиться! – мама моет тарелки.
– И тебе будет полегче, и Милка спокойно диплом сделает. В я-ямку… бух!
Даша хохочет и снова, и снова хочет в ямку проваливаться.
– Ой, делайте, как хотите!.. – мама, помолчав, как-то жалостно спрашивает: – А Прохор? Милочка, все-таки муж… Так не делается…
Я кормлю Василька и с ужасом думаю, что у меня нет сил вернуться в ту тесную комнатенку, в те кошмарные четыре стены… утром и вечером плестись по холоду до остановки, трястись в переполненном транспорте… и бегать в ту жуткую молочную кухню!
– Милые ссорятся, только любятся, – разрешил папа все сомнения. У меня гора с плеч свалилась.
Мы только лишь ссоримся.
А дома так хорошо!
Я уложила детей, и мама приободрилась.
– Милочка, я тебе шубку купила!
Я примериваю шубку, к ней – сапоги. И потрясающую лисью шапку. Потом мы с мамой возимся у трюмо, подбираем помаду.
И впервые за много-много дней мне становится весело. Прутик за прутиком тащу, строю свое гнездышко, а оно – разваливается! Сам куда-то в стаю стремится. Самчата подрастут и улетят навсегда.
И спасибо не скажут!
Как я сама – своим папочке с мамочкой.
Для чего тогда это все, какой в этом смысл.
Какой смысл – опять и опять убегать куда-то? Прожили же мои родители как-то вместе целую жизнь. А Прохор такой независимый, такой устремленный, цельный. Я должна понимать его. Поддерживать! А не рубить с плеча.
Хорошо бы, если и тайные, самые тайные – тщеславные, пусть! – планы его вызывали бы у меня не сопротивление, а сочувствие.
Он хочет чего-то добиться. А я, самый близкий ему человек, должна стоять рядом. Нужно спросить его, о чем он мечтает. Оказывается, я еще не спрашивала.
Я же привыкла заниматься собой. Своими открытиями, своими стремлениями. А еще есть Прохор. Мой муж. Он верит в меня.
А я в него? Прохор, который радуется самому маленькому, но своему, открытию. И втайне гордится им – значит, и я должна им гордиться.
