– Не вижу.
Сейчас начнется знакомая песенка, я ничего не вижу, не слышу, не знаю, не понимаю.
– Я и забыла. Это не для тебя. Это же не бренчание на гитаре. Не песенки о Мэри. И таверне.
– Так я музыкальных школ не кончал. Не учился играть на скрипке.
– Оно и видно.
– За все время, что я тебя знаю, ты ни разу скрипочку в руки не взяла.
– А зачем?
– А зачем твоя мамочка восемь лет денежки платила?
– Для общего образования. Чтобы я хотя бы могла наслаждаться музыкой других.
– Музыкой и без образования можно наслаждаться.
– Не скажи. Ты ведь даже не знаешь, что ты мне помешал слушать.
– Может, мне уйти?
– Уходи.
– Хорошо.
– Куда пойдешь?
– Милка…
– Дай подумаю. Давыдова замужем. К Шустовой? Она в общежитии. Что я гадаю. У тебя же отдельная комната на Заводской. Кого хочешь, того и приведешь. Ты же без этого дела не можешь.
Я вышел.
С ней – как в одиночке.
И остановился.
Хотелось задрать голову на луну и завыть по-волчьи.
Баба Тося отправилась с детьми на прогулку.
Эти минуты чудесны. Мне никто не мешает, и я могу спокойно работать. Все идет так легко, как никогда раньше. Гера сказал: отлично! Значит, так и есть! Мне нужно спешить, он сегодня придет! А мы с Прохором еще и планшеты свои все вместе не видели, что за экспозиция получится?
Прислушиваюсь, где-то Тухманова играют. Подпеваю тихонечко, голосок сначала писклявый, а потом – ничего, крепнет. Остается последний, самый сложный узел – входной. Гера столько раз говорил: не оставляйте на последний день самое сложное.
Я пошла на кухню, поставила чайник. Отсюда еще лучше было слышно – «По волне моей памяти». Чай получился отличный. А не съесть ли еще и бутерброд? Белый батон с маслом – просто чудо! Как жаль, что я бросила музыкалку, сейчас бы сыграла что-нибудь бравурное, раскидистое, а то душа поет молча.
Помыть голову!
Одеться!
Скоро Гера придет!
За окном закричали:
– Милка-а-а!
Я выглянула.
Притащился чуть ли не весь стройотряд Прохора.
– Помогать будем!
– Я вас не звала.
– А и не надо, мы сессию сдали, каникулы начались, вот, прибыли в твое полное распоряжение!
– Зачем?
– А нам что скажете, то и сделаем!
– Прохор подослал?
– Мы и сами с усами!
– Что он вам сказал?
– Твои планшеты в институт перетаскивать. Пленкой заклеивать, вырезать, начинаем красить.
– Без меня? Без меня ничего не начинайте. Колер я буду подбирать.
– Так пошли.
– Сегодня не могу. Завтра.
Ах, какое товарищество. Прямо один за всех, да все за одного! Какая самоотверженность!
А вот и Сам пожаловал!
– Какими судьбами! Котлеты в холодильнике. Разогреть, или сам справишься?
– А ты не можешь оторваться хоть на минуточку?
– Для чего?
– Мы еще общую композицию не видели.
– И что?
– Что ты хочешь мне доказать?
Ни-че-го! Ровным счетом, ни-че-го. Сразу нужно искать тайный смысл в моих словах, копать там, где ничего нет, найти подтверждение выдуманному, чтобы погорячей враждовать.
– Ты изменилась.
– Ты тоже.
– Завтра вырвешься хоть на час?
Придется.
А мне бы хотелось, чтобы все оставалось по-старому. Чтобы ты работал там, а я здесь. Не мешал мне. У меня все чаще стало появляться такое неприятное чувство – когда кто-то ходит сзади меня, нетерпеливый холодок пробегает по лопаткам, быстрее, быстрее пройди мимо, не мешай мне, займись своими делами!
Причесаться!
Подкраситься!
Мне хотелось сказать Гере, что если я что и представляю собой, то только благодаря ему. Ему и Десятову. И Розе Устиновне. Мне очень хотелось знать, представляю ли я собой что-нибудь.
При свете ламп мертвенного дневного света даже здоровяк выглядит утопленником, что же говорить о наших замученных девочках?
Они пахали со страшной силой и больше не обсуждали важные темы, кто что наденет, кто беременный, кто еще нет, но когда собирается, у кого какой муж, жених, друг, о любовниках – во всяком случае, при мне – не рассказывали.
– Аэрограф забарахлил, что будем делать? – закричали в другом конце аудитории. Мы сбежались туда, сломается аэрограф, мы все пропали. Восемь досок попробуй-ка как-нибудь иначе закрасить.
– Кто же аэрограф заправляет гуашью?! Гуашь все забила! Акварелью, детки мои, акварелью нужно отмывать!
Пришлось разбирать, чистить, все по новой налаживать.
– Эй, кто-нибудь, выключите свет, день наступил.
Свет погасили, и раздались вопли.
Мы бросились туда.
Вопить было с чего. Такой приятный – при искусственном освещении – палевый цвет приобрел при дневном свете розоватый оттенок.
– Поросячий колер, свинячий!.. Что делать?
– Кошмар. Кошмар. Кошмар.
– И куда я торопилась? Подождать не могла? При дневном свете нужно красить!
– И хоть бы одну доску покрасила у окна и посмотрела! Нет, поспешила уж все разом загадить!
– Что теперь делать?!
– Перекрывать?
– Как перекрывать, если ленту уже сняла?! Опять наклеивать, опять резать?
– Возьмешь кисточку и прилежно все перекроешь. Отмывку за одним вспомнишь.
– Мне не перекрыть…
– Так, девочки, доставайте кисточки, всей группой навалимся, к вечеру, может, и перекроем.
– Хорош гусь. У нас своих забот полон рот.
– Не гусь. Поросеночек!
– Это цвет зари.
– Кошмар. Кошмар. Кошмар.
– Зарю гасим.
– Хи-хи-хи!
