Сидоров в своем великодушии признал:
– У таких, как ваш Герман Иванович, и появляются ученики вроде Утцона. Углядеть в «трахающихся черепахах» строгость концепции!
– Раз ты так все понимаешь, – Зина доверительно улыбнулась, – я тебе больше скажу. Подиум Утцона – это храм индейцев майя. Ступени, ведущие к парусам, способствуют созданию торжественного настроения. Пока ты по ним поднимаешься, ты расстаешься с бытовыми заботами и приближаешься к божественной сути.
Сидоров махнул рукой.
– Ладно, Зина, пора мне к своему заводу приблизиться. А если я выкрашу трубы в красный цвет, это будет контрастное решение?
Даша больше не говорила про завод «ка-ка» – хороший признак. Больше всего ей нравились площадки для отдыха – я их выклеивала из бумаги. Даша набирала в грудку воздуха, сжимала ручками живот, выдыхала: «Ммм!..» и качала головкой, разглядывая скамейки, ступеньки, стенки. Еще веселей нам стало, когда она наколупала из поропласта шариков и начала «озеленять» территорию. Это была гениальная находка – Даша, углядев в шариках «кусты» и «цветоцьки», «высаживала» их, неутомимо создавала разнообразные композиции. Я только приклеивала шарики на подоснову и в глубине души была убеждена, что Даша будет архитектором.
– Даша, ты архитектор?
– Неть, – скромно отвечала она.
Баба Тося позвала нас обедать.
Баба Тося отлично спелась с моей мамой и стала не только няней, но и поварихой, и «компаньонкой», как мама ее назвала. У мамы никогда не было прислуги, и теперь она возвысилась в своих глазах, сообщала знакомым по телефону: «Мы с компаньонкой гуляли по Ботаническому саду». Детей выводили на прогулку. В холодные дни не выводили – устраивались в гостиной и «трали-вали» – до вечера.
Вечером, если папу не задерживали на работе, вся семья, включая бабу Тосю, усаживалась за стол, и мама разыгрывала из себя светскую даму, за одним прививала Даше «хорошие манеры» (не чавкать, не размахивать руками. Сидеть прямо).
Даша больше не спрашивала: «Де папа?» Ей вполне хватало дедушки, бабушки, няни, братика и меня.
– Как колера, ничего?
– Нормально.
– Тогда – красим.
– Как, вот так сразу?
– А что.
– Давайте перекурим.
Мы перекурили, заправили аэрограф. Вертинский пел: «Над розовым морем вставала луна…»
– Поставьте кого-нибудь другого, не могу больше его слушать.
– А я Высоцкого не могу.
– Битлов?
– Давайте посидим в тишине. Ну хоть полчаса.
Мы и пяти минут в тишине не просидели – раздался сухой треск. Грохнулся чей-то планшет.
Мой.
Бумага лопнула по диагонали.
На готовом планшете!
Бляха-муха.
В такой ситуации требуются выражения покрепче.
Гера снял очки и тщательнейшим образом их протер.
Сбежалась толпа рабов. Все мятые-перемятые, перепачканные тушью и краской.
– Заклеим изнутри.
– Не, дохлый номер. Надо бумагу мочить, все полезет.
– Неужто заново переделывать?!
Рабы возроптали, так выставим, в комиссии тоже люди, поймут!
– У меня идея. Сделаем аппликацию. Натянем новый планшет и наклеим на него старый, в смысле, все, что уже вычерчено.
Пока натягивали планшет, пока обсуждали все бывшие и предстоящие катастрофы, я обнаружил, что одноэтажная проходная «обзавелась» в процессе вычерчивания вторым этажом.
Да, я не ошибся – фасад проходной был двухэтажным.
– Кто занимался фасадом?
– Я, а что?
– Что ты возвел?
– А что, по композиции так «красивше».
– Если бы планшет не треснул, я бы так и не узнал, что…
– Весь фасад теперь переделывать?
– Тихо, не паникуйте. Давайте присобачим куда-нибудь план второго этажа.
– Куда мы его присобачим?
– Да куда-нибудь.
– И что я на втором этаже размещу?!
– Да че-нибудь…
– Казино.
– К Шустовой мама приехала!
– Погрызть привезла?
– Так… надеемся!
– Вас, троглодитов, все равно не прокормишь.
– Ну вот, сразу и троглодитами стали. А троглодит, в переносном смысле, некультурный человек, невежда.
– За бутылочкой сбегать?
– Что о нас родители подумают.
– Что и мы не хуже их.
«Над розовым морем вставала луна…»
– Выключите маг, или я за себя не ручаюсь.
– Поставьте чайник.
– Равнение на маму!
– Зинуля, – сказала мама, – разве есть необходимость спать на надувном матрасе?
– Что вы, Вера Николаевна, мы забыли о сне! Так, на пару часиков прикорнем, и вперед, с песней.
– Хорошо, хорошо, молчу.
Мы быстро слупили все, что привезла мама, и Зина усадила ее нарезать зеленую губку для «деревьев».
– Я привезла тебе зеленый костюм, Зинуля, в тон этой губке, но ты так похудела… нужно срочно переставить пуговицы. Хорошо, что пиджак однобортный. А эти «деревья» должны походить на березы и елки, хотя бы отдаленно?
– Нет, мама, делай их абстрактными.
– Так, абстрактными. Это значит, я могу резать губку, как мне хочется.
– Дадада.
– Все, Зинуля, режу и молчу.
– Классно режете, – одобрил Иванов, он у нас отвечал за макеты. – Захотите сменить профессию, я вас возьму макетчиком.
– Иванов распределился на киностудию, – похвастала Зина, – архитектором сцены. Соглашайся, мама, он далеко пойдет.
Иванов так не думал. Что это за профессия – архитектор сцены?
– Поживем, увидим… – Он состроил отчаянно-веселую рожицу Любе. – Жена, а, жена, ты тоже веришь в меня, как я в тебя верю?
