Десятов развернул перед нами перспективы нашей кафедры, нашего маленького, но удаленького коллектива, все члены которого так удачно дополняют друг друга!
Теперь следовало вставить несколько слов о руководителе этого коллектива, его вдохновителе и «голове» – что я и проделала (принимая правила игры). Десятов выслушал меня благосклонно и с достоинством, присущим титану. Он, кажется, все еще верил в слова! Их произносят, чтобы выразить свои мысли, а не чтобы – их скрыть.
Я предавалась этим своим размышлениям, не в силах решить, что это (вера в слова) – слабость или великая сила, когда мужчины провозгласили тост за меня:
– За нашу Розу Устиновну! За ее (дальше следовал длинный перечень моих заслуг и удивительных качеств).
– Если ваши слова искренни…
– Роза Устиновна!
– …то спасибо!
Под жаркое мы горячо обсудили, как будем представлять хоздоговорной поселок на сельсовете, и я, придя в ужас (придется трястись в машине с двумя мужчинами), взмолилась, чтобы меня освободили от этой обязанности, ведь на мне – сад скульптур!
Эту интересную тему (сад скульптур) мы обсуждали уже под музыкальное сопровождение оркестрика, хорошо, что мы сидели от него далеко, иначе бы не услышали друг друга.
– Да это же «Семь сорок», – вскричал Виктор Васильевич и с той бесцеремонностью, которая его так отличала, потащил меня танцевать.
Он танцевал неплохо, да и я была в ударе и с легкостью согласилась на следующий танец.
– Вот уж не подозревал, что вы так задорно танцуете!
– Вы очень любезны, Виктор Васильевич. Вам нравится работать на нашей кафедре?
– Нравится, Роза Устиновна.
– Не собираетесь к нам насовсем перейти?
– Нет. Я этим вас наверняка огорчил!
– Да. Как же без вас тянуть наш воз в разные стороны. Лебедь призывает витать в облаках, щука – согласно течению…
– А рак, наверное, вы?
– Куда я могу призывать, Виктор Васильевич! Я – простой честный озеленитель. Моя стихия – betula werikosa, berberis wulgaris (береза да барбарис)… Нет, рак – наши студенты.
Виктор Васильевич засмеялся:
– Если бы я был, как Гера, я бы тоже призывал витать в облаках. Но – не дано. Я – простая честная щука.
Я думала, Герман Иванович, по своему обыкновению, глаз с меня не спускает, оглядывает меня радостно и горячо, но нет. Он был поглощен разговором с Десятовым. Виктор Васильевич к ним присоединился. Мне не оставалось ничего другого, как довольствоваться ролью малопонятливой слушательницы. Они говорили на языке кодов и символов: это красиво, какое пространство, контраст, великолепная композиция! И с полуслова, естественно, понимали друг друга, не вдаваясь в излишние подробности.
– Это монстр, – твердил Виктор Васильевич, – хотя бы уже по размерам и кубическим метрам заключенного в нем воздуха.
– Так именно воздуха, – радовался Герман Иванович. – Только он у него не заключенный! Полноправный участник всей композиции!
– Герман Иванович, – попросила я, – объясните мне, о чем идет речь?
Герман Иванович уставился на меня маленькими глазками в сильных линзах очков.
Что его так изумило? Что я к нему обращаюсь? Что тоже хочу понять? Что придется ему ввести неискушенного человека (меня) в «святая святых»?
Ну-ка, ну-ка, введи. Я, правда, почерпнула некоторые знания в четырех томах «Советского градостроительства», но их, увы, увы, явно не хватало. И в лексикон то и дело заглядывала. Мне, благодаря ему, открылось, что «contraste – это резко выраженная противоположность». И теперь я ждала, что же Герман Иванович поведает в доступной мне форме? Когда мы подходили к его старому дому, он неизменно чем-нибудь восхищался: «Смотри, Роза, какие наличники (какие курицы, какой конек, какой фронтон)!» Я смотрела. И видела только покосившийся сруб, помятую драконью голову водостока. А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб?
Увы, нет.
Увы, увы, увы, нет!
Но в лесу, в поле, на озере, на реке мы бы сумели оба что-то увидеть!
Жаль, что ничего не увидим.
Да, так о чем же шла речь?
Ах, о центре Помпиду в историческом ядре Парижа.
Его только-только начали строить, и его в моих четырех томах не было!
Так что же такого контрастного заключено в воздухе и металлических трубах этого сооружения, в его стеклянных «шлангах» по всему фасаду? (Что воздух – незаключенный, это я уже поняла.)
И вот три образованных человека, три архитектора, пытаются объяснить четвертому образованному человеку, не архитектору, что же такого сочинили архитекторы центра Помпиду.
– Да… – сказал наш лебедь Герман Иванович и указательным пальцем поправил очки. – Это… – он сделал выразительный жест одной рукой (другой он держался за очки).
– Я вся – внимание, Герман Иванович.
Он сделал еще один жест (той же рукой) и в завершении покрутил пальцами, будто вворачивал лампочку.
