Виктор Васильевич, простая, честная щука, пришел ему на помощь. Центр Помпиду[6] потрясал своей индустриальной эстетикой (по способу производства строительных работ, конструкциям, типу, материалам) и отличался тем, что этот монстр, перегруженный трубами, не промышленное сооружение, а культурное, и размещался не на окраине, а в самом сердце Парижа, и архитектурный мир принял его в штыки, а общественность приняла его одобрительно. Эта огромная, свободно стоящая конструкция претендует на откровенность и гибкость, отвечает требованиям безопасности и организует игровое пространство для движения больших людских масс, которые уже в первые месяцы строительства свыклись с его непривычным видом и наслаждаются незабываемым переживанием.
Виктор Васильевич мне подмигнул (мне! подмигнул!) – что, неплохо объяснил?
Я сослалась на головную боль и ушла, оставив их рассуждать о воздушной индустриальной эстетике.
Кто-то мяукнул. Из всех углов призывно ответили, привидения захихикали, я отмахнулась – дети! Завернулись в простыни, вырезали из бумаги маски с длинными загнутыми ресничками, губки бантиком намалевали. И порхают по общежитию, мне бы их заботы.
– Зи-и-ин!
– Не приставайте ко мне. Видите, я клуб делаю. А Сидоров – заводоуправление.
Сидоров глубоко вздохнул и решился – ткнулся губами в мою шею.
Я ему растолковала доходчиво, насколько это непрочно все, низменно – строить наши отношения на страсти. Страсть, сказала я ему, самое преходящее, что есть на свете. Ей подчиняются слабые и бездуховные. А над нами властвует духовная привязанность. Она дает нам возможность излить душу друг другу, открыться во всем блеске своей натуры. Сколько интересного, заслуживающего внимания есть в нас!
И какой же неинтересной, не заслуживающей никакого внимания я кажусь себе рядом с Сидоровым. Нет блеска, нечего изливать, и его страсть меня больше страшит, чем радует… Я не могу, не могу, не могу подчиниться ей!
Одно из привидений пискнуло голоском Давыдовой. Из-под простыни выглядывали огромные черные башмаки. Я оглядела их подозрительно и придирчиво, сурово покашляла в кулак, чтоб они сгинули. Давыдова прогромыхала ими по коридору, девчонки, неслышно ступая, поплыли за ней, я строго взглянула на Сидорова:
– Ну?
– Что, Зин?
– Продолжай.
Он запыхтел, уткнулся холодным носом мне в грудь.
– Ты бы сначала блузку расстегнул, всему вас, сосунков, учить надо.
– Ах, это вы, Виктор Васильевич. У нас сегодня нет проекта.
– Что это у вас, Роза Устиновна, глазки заблестели? Можно подумать, вы мне рады!
– Если вас это как-то утешит…
– Ух, вы какая, как уж, извиваетесь, вас не уцепить.
– Мне чрезвычайно приятно выслушивать от вас комплименты, и если бы я располагала временем, я бы, безусловно, продолжила наш интересный разговор, но должна просить у вас извинения за то, что прерываю его на самом интересном месте.
– Вы заранее выучиваете такие длинные фразы?
– А вы думаете, я не способна на импровизацию?
Я вошла в аудиторию, Виктор Васильевич тоже вошел. Он вызвался нас консультировать.
– Спасибо, – поблагодарила я, – но вы, уважаемый Виктор Васильевич, присутствуете на практических занятиях по моему предмету: «Озеленение городов и промышленных зон». Боюсь, вы мне ничем не сумеете помочь.
Виктор Васильевич громко рассмеялся, лишний раз продемонстрировав свои прекрасные зубы.
Мне нужно было переделать много дел, я с ними справилась и загодя отправилась в Оперный.
Снег почти растаял, по улицам бежали бурные ручьи (мутные серые потоки), к вечеру они подмерзали и под колесами машин превращались в месиво из грязи и льда, оно выплескивалось на прохожих, но я уже дошла, мне только осталось перейти дорогу, ноги разъехались, и я оказалась на четвереньках в островке белого (к моему счастью) снега перед памятником Якову Михайловичу Свердлову, политическому и государственному деятелю, участнику революции 1905 года на Урале.
– Роза Устиновна, вы почему здесь ползаете?
– Чтобы вы меня спросили об этом, Виктор Васильевич. О, боже, мои коленки…
– У меня в машине есть йод и зеленка, что хотите… Вы не думайте, что я вас преследую, я всего лишь зашел в булочную за хлебом.
– О, мои коленки… кровь! Смотрите, кровь!
– Пойдемте, пойдемте! – и он повел меня к машине, я старалась не хромать, но коленки саднило, а может, вывих?!
– Куда вы так резво бежали?
– На «Кармен»… У нас сегодня культпоход с группой…
– Вы такая прилежная кураторша.
– Вы ошибаетесь, если думаете, что это я все организовала. Они меня пригласили. Ой, как щиплет! Чем вы меня намазали?
– Хотел зеленкой, да пожалел. Спирт все-таки бесцветный.
– А! Больно!
Он ощупал мою ногу. Как врач. Как будто я у него на приеме. Костоправ.
– Ах, как больно! Вы мне ногу не оторвете?
– Что вы. Такую ножку… Вывиха нет. А растяжение, кажется, вам обеспечено.
– Ой, какой ужас… Что же делать? Я себе еще никогда ничего не ломала, не ушибала, не… ой, как больно!
– Если вы не будете кричать, я отвезу вас домой.
– Спасибо, не нужно, Виктор Васильевич.
Он засмеялся:
