– Давай зайдем к Иванову.
– С Давыдовой? Тебе мало, что ты ее в институте целыми днями видишь?
– Хорошо, не пойдем.
– Отвратительная коляска. Дырявая. Твой сын промокнет.
– Хорошо, вернемся домой.
Мы вернулись.
Я думала, родится сынок, и все снова наладится.
– Нагулялись? – это баба Тося из своей комнаты выглянула.
– Нагулялись.
Я поиграла с детьми.
Прохор оторвался от калек:
– Скажи, что ты хочешь.
Ты не приласкаешь меня, и я уже… Почему я улавливаю, когда тебе плохо, кидаюсь к тебе… а ты – глухой! Ничего не чувствуешь. Не видишь.
– Что не вижу?
Но я уже сгорала от стыда, признаться, что я так от этого завишу, унизиться, выпрашивать… Не подойдет, не поцелует, не поглядит, эта зависимость меня просто убивает… Или нам разъехаться? Как приучиться не зависеть от него, от этого подошел-неподошел, поцеловал-не-поцеловал…
– Что-то с нами не так, – сказал он наконец. Долго молчал, потом пошел на балкон курить.
Я покормила детей, уложила спать.
Он склонился над схемами:
– Завтра должен показывать…
– Что?! Если бы тебе это, действительно, было надо, ты бы не стал возиться с раковинами!
– Чтобы мы затопили соседей?
– Днем раньше, днем позже. Ты не умеешь главного отличить от второстепенного. Возишься с раковинами, когда…
Он резко встал, выключил настольную лампу и лег, укрывшись с головой одеялом.
А я, как всегда, пошла на кухню.
Я был здорово вымотан. Десятов это заметил. Он-то может понять, у самого трое детей.
Постоял возле моих калек, покачал головой:
– Что мне с вами делать… Надо как-то сдвигаться с мертвой точки.
Я и сам это знал.
Но работать некогда, мы с женой все в куклы играем. В «дочки-матери». Повозилась с детьми – надоело. Это же не куклы, в шкаф не положишь, когда надоест.
Поиграла в студентку. Гордая была, не подступишься. Если что и волновало, то только учеба. Нет, оценки за нее. Неистово грызлась за каждую, доказывала, как к ней несправедливы. Когда эта возня ей надоела, накинулась на меня, неистово принялась «строить дом», чтобы уж хотя бы в этом утвердить себя: Дом! Дети! Муж! Искала возвышения надо мной и нашла. Стирать, готовить да прибирать она умеет лучше меня.
А я перестал удивляться и восхищаться этим каждодневным подвигом. И тогда она начала: не так говоришь, не так смотришь, не то делаешь.
А я усадил ее в эти стены? Я возводил этот «дом»?
И я виноват, что она досыта в него наигралась и хочет теперь чего-то такого… другого.
О чем она думает ночами на кухне? Демонстративно просидит там до утра, а потом, не выспавшаяся, срывает зло на мне и детях.
К Давыдовой пришел руководитель. Десятов отправился к ним. Они оживленно беседовали. К ним примкнули Гера и Пол-Десятова. Наша Любочка все в себя впитывала. Не стеснялась собирать с миру по нитке. Выспросит у всех, что может, глядишь, и нашлось решеньице. А руководитель, старый хрыч, так и таял: ах, ах!
Я уставился на свои кальки. Я буду смотреть на них до одурения, пока хоть что-нибудь не проклюнется.
– Люба, – спросил старый хрыч, – а куда вы надумали распределяться?
Ну и вопрос. Будто это от нас зависит.
Девочки вокруг замерли.
– Я? Надумала? – А лицо серьезное, сосредоточенное у нашей Любы-Любочки.
– К нам, в Гражданпроект, пойдете?
Как только хрыч вышел, девочки подняли гам:
– Ее? Туда? С какой стати? Это несправедливо! Давайте подсчитаем, у кого какой балл! У кого выше – тому и распределяться в Гражданпроект!
Люба покраснела, закусила губу. Послала бы их хоть разок куда подальше. Но зачем ей – ее верная подруга Зина всегда начеку:
– Ой, забазарили. Причем здесь ваши хреновые баллы?
Но девочки возбудились, забегали, стали считать.
Не ожидал я от них такой прыти. Столько лет проучились вместе, казалось, что нам делить? Так нет, решили под конец совсем перессориться.
График «успеваемости» быстро составили. Не поленились отыскать ведомости, собрали зачетки. И, конечно же, общий балл будет выше у наших усердных отличниц, которые исправно протирали стулья все пять лет, не блеснув при этом ни особым талантом, ни особой мыслью. И среди всех этих математик-светофизиксопроматов затеряется главный балл – за проект.
Я не вмешивался. Я дожидался озарения. Который уж день.
Зина развешивала кальки на козлах. Люба возилась с миллионом крохотных макетов своего УНЦ. Я подошел «подзарядиться». Мы разглядывали макет за макетом и не могли решить, какой выбрать.
Девочки вывесили график. Я чуть не упал – они просчитали баллы до сотых!
– Девочки, с неприятной стороны себя приоткрываете.
– Чья бы кобыла мычала, а твоя бы молчала!
Интеллигентные девочки! Кобыла у них… мычит.
Они мне надоели, и я пошел к Иванову на четвертый этаж – жосовцы сидели над нами, в такой же угловой аудитории, как наша, но у них девочек было только полгруппы. А у Сидорова на проме и того лучше – только одна треть.
Мы посмолили, обсудили текущие дела:
– Че, Дарья Прохоровна все кильку рисует? А Василий Прохорович уже держит в руке карандаш?
К нам подошел Герман Иванович, тоже закурил и спросил про жену, про детей.
– Все здоровы, спасибо. Дашка уже вовсю лопочет. Сын пока так… ест-спит. Растет, одним словом. Герман Иванович, вы посмотрите у меня?
