Чем больше Артём размышлял над собственным спасением, тем больше приходил к мнению, что помочь ему могло только чудо.
Потом совершенно случайно поглядел на левую руку. Перед глазами возникла картинка, как большая коричневая собака набрасывается на эту конечность, начинает рвать на части, кровь брызжет в стороны…
Артём мотнул головой, выкидывая образ из головы. В этот момент услышал лёгкий шорох, затем скрип. Он весь превратился в слух. Вскоре звук повторился. Стало ясно, что к нему снова пришли мучители. Возникло жгучее желание на них напасть. Курьер закрыл глаза и глубоко задышал, понимая бесперспективность этой затеи. Вроде помогло.
Вскоре в помещение вошла Любовь Григорьевна. Остановившись в паре шагов от металлического порога, тяжёлым взглядом вперилась в пленника.
Артём не мигая смотрел на похитительницу. На ней была чёрная лёгкая кофта, из-под которой выглядывала белая футболка. Кривые ноги обтягивали чёрные леггинсы. Обулась Рожкова в тёмно-синие мокасины. В руках держала полупрозрачный пакет с ручками, откуда проглядывал пластиковый контейнер и тарелка. На её пальцах поблёскивали многочисленные золотые кольца. Цепочка с внушительным крестиком скрывалась под футболкой. В ушах красовались серьги-капельки.
Живот предательски заурчал, предвкушая поступление пищи. Курьеру показалось, что этот звук разорвал тишину не хуже мощного взрыва. Точно ударной волной навалился голод. Настолько резко и сильно захотелось есть, что стало понятно – мозг намеренно блокировал чувство голода, ведь пищи всё равно нет.
– Фу-у, Господи! – скривилась Рожкова. – Воняет немытым телом. Ты, что, не купаешься, что ли?! – с презрением глянула на пленника.
– Да вот как-то неудобно без ног купаться, – огрызнулся Артём.
– Ёрничаешь… – покивала Любовь Григорьевна. – Нормальные мужчины всегда следят за собой! У тебя же шорты с футболкой не только грязные, но уже и рваные. Господи, выглядишь, как свинья. Да и пахнет от тебя соответствующе, – направилась она к столу.
У Артёма запросилось на язык много едких слов, но он сдержался. Есть хотелось неимоверно, а пререкания могли окончиться голодом. Голод – бессилием. Бессилие тем, что всенепременно станет кормом для бродячих псов. Поэтому слова стоило засунуть куда подальше. Требовались действия.
Курьер уже подумал, что Рожкова спустилась к нему одна, когда в помещение вошёл её супруг. Он был точно в той одежде, что и в прошлый раз. В красных спортивных штанах, да фиолетовой футболке с нечитаемой надписью. На ногах оранжевые сланцы. Он также остановился в проходе, перегораживая его своим медвежьим телом.
– Ну, что, живодёр, как тебе три дня без еды? – поинтересовалась Рожкова, подходя к столу.
Она поставила на него пакет, достала пластиковый контейнер и тарелку, принялась перекладывать еду.
Артём не догадался, что обращались к нему. Сам себя назвать живодёром он никак не мог. Комаров убивал. Других докучавших насекомых, бывало, приходилось прихлопнуть. На этом его живодёрский опыт заканчивался.
Опьяняющий запах пищи по помещению расползся настолько сильный, что живот скрутило от голода. Пахло варёной курицей и картошкой. Слюни начали выделяться с такой интенсивностью, что могли затопить подземное сооружение.
– Боже, чего молчишь, живодёр проклятый? – повернулась к пленнику бывшая преподаватель колледжа с ложкой в руках. – Тебе без еды нормально, да? Господи, так я тебя могу реже кормить! Чего еду на тебя переводить, да? – в её и без того мерзком, каркающем голосе без труда слышалась издёвка, которой пожилая женщина откровенно наслаждалась.
– Сколько я уже здесь? – спросил Артём, глядя на мясо, которое уже находилось на тарелке, а картошка ещё в пластиковом контейнере.
– Боже, да какая тебе разница?! – хмыкнула Любовь Григорьевна. – Сколько он уже здесь, Петя? – поглядела на супруга. – Дней тридцать уже, да?
Медведеподобный старик никак не отреагировал. Впрочем, его реакция и не требовалась.
– Да, точно, – продолжила она. – Тридцать дней. Десятого ты обидел Егорушку, а сегодня как раз десятое. Ровно тридцать дней.
У Артёма на несколько мгновений перехватило дыхание. Не рассчитывал он на подобную цифру. Ему казалось, что в заточении провёл от силы дней пять.
– И что, меня никто не ищет?! – вырвалось у него.
Рожкова, уже повернувшаяся чтобы накладывать еду, заливисто расхохоталась. Её смех чем-то напоминал карканье вороны, которую придушили. Улыбнулся даже Пётр.
– Господи, какой идиот! – отсмеялась, наконец, Любовь Григорьевна. – Ищут его… Да кому ты нужен?! Я ж тебе с самого начала сказала, что мужчины от восемнадцати и до пятидесяти пяти – самые беззащитные. Они только всем должны и всем обязаны. Господи, заруби себе на носу, что тебя никто искать не будет! Слышишь? Ты не первый моральный урод, попавший в эти стены. И никого из вас не искали. По крайней мере, мы об этом не знаем.