Подчиняясь эмоциям, он вновь закричал, прося помощи. На этот раз кричал долго. До хрипоты. Не слушал, отвечают ему или нет. Отчаяние рвалось наружу. Он даже принялся разгребать завал. Стоя на четвереньках, это оказалось максимально неудобным занятием, поэтому очень быстро выбился из сил. Несколько минут, опустив голову, просто дышал.
– Э-эй! Меня слышит кто-нибудь? – охрипшим голосом спросил он у груды камней.
Ответом ему стала всё та же тишина.
До Артёма ясно и отчётливо дошло, что на той стороне завала либо никого нет, либо груда камней настолько большая, что его не слышат. В любом случае, все его действия лишены смысла.
Значит, путь к свободе у него один – через пищеварительную систему бродячих псов.
***
Забраться обратно на тележку для перевозки больных получилось, но с огромным трудом.
Артём лежал на боку, глядел на стену с облупившейся зелёной краской, на жёлтую тепловую пушку, и ни о чём не думал – просто существовал. Так погано на душе ему не было никогда. До недавнего времени он даже не представлял, что так бывает.
Очень сложно следить за временем, когда никаких его проявлений нет, когда вокруг ничего не меняется. Артём даже приблизительно не представлял, сколько находился в плену. Сутки? Трое? Неделю? Месяц? По его ощущениям – вечность.
Начал докучать голод. Тягуче ныли плечи, а иногда вовсе руки простреливало, точно электричеством. Однако к этому курьер привык. Затем резко и отвратительно заболела левая нога. Это неприятное ощущение моментально выдернуло Артёма из умственной дрёмы. Он сел на тележке, поглядел на искалеченные конечности. Затем начал разматывать тряпки на левой. Последний слой дался тяжело – прилип к телу. Однако дикой рвущей боли, как раньше, не было. Размотав тряпки, курьер увидел окровавленный огрызок. Выглядел тот жутко. Мозг отказывался верить, что это его нога, та самая привычная нога, знакомая с детства. Артём в медицине понимал только то, что рану надо обрабатывать перекисью, поэтому не мог оценить, насколько серьёзна проблема. Кожа до самого колена покраснела, появилась одутловатость. Размотав правую конечность, он увидел точно ту же картину. Тогда снял ремни, бросил их на пол к тряпкам. Несколько мгновений глядел на культи, опасаясь, что из них потечёт кровь, но этого не случилось.
Откинувшись на тележку, он закрыл лицо руками и пробормотал:
– Что я сделал?! За что мне это?!
От обиды и несправедливости хотелось плакать и выть. Если бы это помогло, он бы всенепременно этим и занялся.
Перевернувшись на правый бок, он вновь уставился в стену. Боль в ноге успокоилась, стала почти незаметной. Начала накатывать сонливость и Артём даже не подумал ей сопротивляться. С удовольствием провалился в тягучее спасительное забвение.
***
Очнулся курьер от шороха. Резко раскрыл глаза и столкнулся взглядом с медведеподобным стариком. Тот стоял на металлическом пороге помещения, перекрывая собой всё пространство, глядел на пленника. Руки засунул в карманы красных спортивных штанов. На фиолетовой футболке красовалась нечитаемая надпись, выполненная витиеватым шрифтом. На ногах пляжные, оранжевые сланцы.
– Боже, проснулся, наконец?! – послышался отвратительный, каркающий голос Рожковой. – Отлично! А мы тебе тут покушать принесли.
В ноздри Артёма ворвался опьяняющий запах жареного мяса. Живот громко заурчал. Рот моментально наполнился слюной. Даже руки немного затряслись, от желания запихнуть эту пищу в рот.
Он тут же сел на тележке. Любовь Григорьевна стояла полубоком к пленнику, на краешке стола перекладывала дымившиеся пюре и мясо из пластикового контейнера в тарелку с зелёной каёмкой.
В этот день Рожкова надела бело-жёлтую блузку и чёрные брюки. Золотые кольца и перстни покрывали все её пальцы, включая большие. На левой груди красовалась брошь в виде лилии с бриллиантами. В ушах висели большие круглые серьги. Создавалось ощущение, что она только-только пришла с важного мероприятия и ещё не переоделась.
На короткое мгновение Артём позабыл обо всём на свете, включая то, что его покалечили – настолько хотелось есть.
– Вот, – повернулась Рожкова с тарелкой, на которой лежал кусок мяса и пюре. – Держи, – протянула посуду на вытянутых руках.
На её груди поблёскивал внушительный золотой крестик, блеснувший в свете люминесцентной лампы.
У Артёма проскочила мысль выбить протянутую тарелку у Рожковой из рук. Не хватило духу. Запах от еды опьянял, затыкал гордость грязной тряпкой.
– А вилку? – спросил он, приняв тарелку с едой.
Аромат ударил по мозгам настолько сильно, что курьер едва сдерживался, чтобы не начать поглощать пищу руками.
– Господи… Вилку он захотел… – буркнула Любовь Григорьевна. – Ишь ты… Боже, может тебе ещё нож дать?! Вот, держи, – протянула старую ложку, которая вполне могла служить лет тридцать в каком-нибудь санатории. – Жри, давай, скорее.
Стараясь не подходить близко, она передала пленнику столовый прибор. Артём занёс ложку над тарелкой, когда его взгляд упал на мясо.
– Это ведь не человечина? – ткнул он в поджаристый и донельзя аппетитный кусок.
Рожкова фыркнула, отчего с её губ брызнула слюна.