Это и правда был Хиракава, но сейчас он мало напоминал человека, с которым Олег проработал много лет. Голова была скошена набок, вероятно, из-за сломанной шеи. Лицо и губы отливали синевой, красные от лопнувших капилляров глаза были выпучены. На шее отчетливо виднелась ярко-лиловая борозда.
То, что когда-то было Хиракавой, глядело на Олега с нескрываемой ненавистью. Рука с зажатым в ней ножом начала медленно подниматься.
Олег сглотнул ком в горле. Несколько секунд назад он был уверен, что завистник Хиракава просто затаился в офисе, чтобы убить его.
Теперь он понимал, что дела обстояли хуже. Гораздо хуже.
Был я в то время совсем мелким шкетом, даже в школу еще не ходил. Собственно, это как раз было лето перед моим первым классом. Мне только что стукнуло семь, я пребывал в счастливом неведении о предстоящей школьной каторге и проводил дни напролет во дворе с друзьями.
То далекое лето отпечаталось в памяти зелено-оранжевым: густая дворовая зелень смешивалась с золотистым ослепительно-ярким солнцем, переходившим под вечер в багрово-алые закаты. Но имелось в нем и одно белое пятно, хотя уместнее будет назвать его черным. Я говорю об одном, скажем так, инциденте, который я не смог постичь тогда и не могу объяснить сейчас, спустя много лет.
Как мне кажется, он особо не повлиял ни на мою дальнейшую жизнь, ни на психику. Но сам фактор
Итак, в одно утро середины июля мама не выпустила меня гулять, вместо этого заставив сопровождать ее на рынок. Я не сопротивлялся – походы с мамой на рынок и в магазин мне тоже нравились, тем более я знал, что погулять можно будет и после.
Но по возвращении мы обнаружили, что наш двор полон людей. Почти все были одеты в черное, большинство молчали, глядя куда-то в сторону, многие держали в руках цветы. Двор наш представлял собой букву П, каждое плечо которой состояло из одной пятиэтажной хрущевки. Люди кучковались возле одного из подъездов в доме напротив.
Там же стоял и гроб. Со своего места я мог видеть его ярко-красную внутреннюю обивку, а также лежавшего в нем мужчину с пожелтевшим лицом, ярко очерченными скулами и закрытыми глазами.
Я остановился и с раскрытым ртом наблюдал за происходящим. В те годы я уже худо-бедно знал о понятиях жизни и смерти, да и похороны видел не впервые. Однако молчаливая сценка, так сильно видоизменившая мой родной двор, полностью захватила меня.
– Идем, – мама дернула меня за руку и повела в темноту подъезда.
Жили мы на первом этаже, поэтому я тут же встал у кухонного окна, постигая все еще новый и непонятный для меня ритуал.
– Нельзя на это смотреть, – мама появилась словно из ниоткуда и задернула занавеску у меня перед носом. – Иди к себе, займись чем-нибудь.
– А почему нельзя? – спросил я.
– Примета плохая, – бросила мама и поставила на плиту чайник.
– Почему плохая?
Мама глубоко вздохнула – видимо, мои «почему» уже успели ей надоесть – после чего сказала:
– К покойнику это.
Такого ответа я никак не ожидал. Видимо, удивление отразилось на моем лице, потому что мама пояснила:
– Ну, чтобы покойник к тебе не заявился. Ты же на него смотрел, так? А ему могло это не понравиться. Ты же не хочешь, чтобы он к тебе пришел?
Понятия не имею, реальная ли это примета или мама просто выдумала ее на ходу для острастки, но меня тут же прошиб холодный пот. Ведь я действительно смотрел на покойника!
Испугался я неслабо, но, хвала детской психике, быстро об этом забыл. Через час или около того люди разошлись (заметил я это краем глаза, так как в окна после маминого предупреждения вообще старался не смотреть), и после обеда я как ни в чем не бывало вышел во двор гулять. Об утренней церемонии напоминали лишь еловые ветки, разбросанные по асфальту.
Страхи вернулись ночью, причем в десятикратном размере.
В тот вечер я долго не мог заснуть. Сначала мысли мои крутились вокруг нового велика, который я собирался попросить у родителей, но вскоре сами собой вернулись к увиденному утром. Я вдруг подумал – а что, если покойник и правда явится ко мне этой ночью? Вдруг он обиделся на то, что я так беспардонно его разглядывал?
Вскоре страх окончательно сжал меня в тиски. Я дрожал под одеялом, стараясь не двигаться и даже не дышать, словно любые звуки могли привлечь нежеланного гостя.
Видимо, я так сильно себя накрутил, что начал различать царапанье, негромкое, но отчетливое. Сначала я даже не понял, что это за звук. А когда понял, сердце чуть не выскочило у меня из груди.
Кто-то скреб ногтями окно в моей комнате.