– Позиция отменная, – сказал он. – Только не видно ни черта. Где пушки?
– Идут, – лаконично пояснил Кухаренко.
Прислушавшись, генерал уловил скрип колес, приглушенные команды, надсадный хрип как людей, так и лошадей, совместными усилиями тащивших орудия на крутые склоны.
– Разрешите доложить, ваше превосходительство? – задыхающимся шепотом спросили за спиной. – Командир Донской номера восьмого батареи полковник Власов. Позиции выбраны, орудия растаскивают по номерам. Желаете осмотреть?
– Потом, полковник, все потом, – нетерпеливо отмахнулся Скобелев.
Туман вдруг начал рваться, оседать, расползаться по низинам, и Михаил Дмитриевич, уже не отрываясь, вглядывался туда, где, по его предположениям, должна была находиться Плевна. И все прекратили работы, замерли, примолкли, напряженно вглядываясь в тающую на глазах пелену. Но раньше, чем разорвалась эта пелена, сквозь нее в первых лучах пробившегося солнца нестерпимо ярко и так знакомо блеснули острия тысяч штыков.
– Господи, спаси нас и помилуй, – шепотом сказал Кухаренко.
Плевна открылась сразу, будто подняли занавес. Собственно, не сам городишко – его прикрывала небольшая возвышенность, – а предместья, сады, виноградники: казалось, до них не более трехсот сажен. Но все уже смотрели не на предместья города, который надо было штурмовать, а правее, между городом и Гривицкими высотами: там в походных колоннах стояло несколько тысяч аскеров.
Завздыхали, задвигались казаки, кто крестясь, а кто и ругаясь. Хорунжий Прищепа озадаченно свистнул, тут же получив чувствительный тычок кулаком от хмурого Кухаренко. А Михаил Дмитриевич, не шевелясь, смотрел и смотрел, но уже не на массы турецких резервов, а на далекие Гривицкие высоты, против которых они были нацелены и штурмовать которые надлежало первой колонне генерала Вельяминова; на чуть заметные войска Шаховского, готовые, согласно приказу, ударить между Гривицей и Плевной, и на саму Плевну, прикрытую предместьями на высотке, против которой стояли жалкие силы его собственного отряда. Конечно, Осман-паша не мог знать плана второго штурма – подписанный приказ Скобелев и сам еще не получал, – но, прекрасно поняв тупое упрямство русского командующего, турецкий полководец дальновидно упреждал его главный удар, сосредоточив под Гривицкими редутами основные резервы. Нанося удар в этом направлении, русские войска волей-неволей втягивались в затяжной бой и прорваться здесь не могли. Скобелев не просто понял это – он это увидел собственными глазами.
Увидел он и другое. Собственно, это было не видение, а скорее прозрение на основании увиденного: если бы Шаховскому в ходе сражения удалось изменить направление удара, перестроиться и наступать не на изготовившиеся к бою турецкие войска, а левее, за их спинами, прямо на Плевну, он отсекал бы резервы противника как от Гривицких редутов, так и от города, он начал бы бить Осман-пашу в самое чувствительное место, заставил бы его на ходу менять план обороны, тасовать таборы, и тогда… Тогда Скобелев получал реальную возможность бросить свой малочисленный отряд непосредственно на штурм Плевны по кратчайшему и практически незащищенному направлению.
– Артиллерии молчать, пока не подтянутся все батареи, – сказал генерал. – Кухаренко, держись тут, хоть зубами, и жди пехоту. Я – к Шаховскому.
Не оглядываясь, он сбежал вниз, вскочил на коня и, нахлестывая его, помчался по разведанной пластунами дороге. Скакал, смутно ощущая, как растет в душе его такое знакомое радостное волнение: яростное, торжествующее предчувствие победы. Он понимал, что теми силами, что были у него под рукой, ему не только не ворваться в Плевну, но и не удержаться на третьем гребне Зеленых гор, если противник бросит на его отряд весь нацеленный на помощь Гривицким редутам резерв, но если бы удалось уговорить Шаховского – в нарушение боевого приказа! – ударить не туда, где ожидал его Осман-паша, тогда отряд Скобелева сразу становился чрезвычайно опасным для турецкого командования. «Конечно, попытаются смять меня, – думал генерал, нещадно гоня жеребца по крутой, извилистой дороге. – Обойти меня не могут, разве только левее. Значит, туда – осетин: пусть фланг держат. И навалятся они на меня в лоб… – Он невесело усмехнулся. – Эх, барон, барон, вот бы где ударить: в Плевне бы в полдень обедали…»
Впереди за поворотом послышался шум, тяжкий скрип, хрипенье лошадей, людской говор. Генерал перевел коня на рысь, а оказавшись за изгибом дороги, и вовсе остановил его.
Навстречу двигалась четырехорудийная батарея. Заморенные переходом, кони с трудом брали крутой подъем. Артиллеристы, дружно навалившись, толкали тяжелые пушки, через каждый шаг подкладывая камни под колеса. Все были заняты тяжелой, важной работой, и на генерала решительно никто не обратил внимания. Он поискал глазами офицера, но не нашел: среди солдатских мундиров виднелся кто-то в белой нижней рубахе.
– Навались, братцы! – хрипло кричал он, вцепившись в колесо. – Ну, еще. Еще чуть…
– Где командир? – строго спросил Скобелев.
