– Так, так, осторожнее, – приговаривал генерал. – Сенца ему под голову, сенца. Федоренко! – строго окликнул он солдата. – Живо доктора сюда. Самого Павла Федотыча. Самого!
– Не надо, ваше превосходительство, – мальчик слабо улыбнулся разбитыми губами. – Заживет.
– Нет, нет, слушайтесь старика, – генерал улыбнулся доброй стариковской улыбкой. – У меня, знаете ли, сердце пошаливает, а я – две версты бегом. Да через ваши подводы. Ах, мерзавцы, ах, мерзавцы, что натворили! Если бы не вы… – Он вдруг строго выпрямился, с начальственной благосклонностью всмотрелся в погонцев и неожиданно поклонился им в пояс. – Спасибо вам, мужики! Молодцы, не выдали ни командира своего, ни меня, старика, ни дело наше великое. От души кланяюсь: спасибо, братцы!
– Да мы что, – смущенно заулыбались погонцы, тут же застенчиво опустив глаза. – Мы, это, помочь, значит, завсегда рады.
– Разрешите доложить, ваше превосходительство… – задыхающимся басом прохрипели сзади.
Перед генералом стоял немолодой, багровый от прилива крови майор. Толстые пальцы его дрожали у козырька фуражки.
– Явились? – зловещим шепотом спросил генерал. – А где были? У какой мамзели, в каком кабаке?
– Никак нет, ваше превосходительство! Со всеми наличными силами отражал атаку турок.
– Атаку? Какую атаку?
– Возможную, ваше превосходительство!
– Идиот, – доверительно шепнул генерал избитому вольноперу, тут же без паузы переходя на командный крик: – Каких турок, каких, мифических? Из «Тысяча одной ночи»?.. Вот кто отражал атаку! – Он ткнул рукой в бричку. – И вы за его кровь ответите, майор! И за кровь этих погонцев тоже! И за ложь мою ответите, черт бы вас побрал с вашими турками! Вы меня прилюдно лгать заставили! Лгать! Я, знаете ли, расписание обозной очередности за депешу его высочества публично выдал! Ибо не мог иначе вразумить, не мог! О чем в особой реляции на имя государя лично повинюсь… – Он поворотился к бричке: – Как ваше имя, голубчик? Нет, нет, вы уж, пожалуйста, лежите.
– Вольноопределяющийся Иван Олексин. Следую с обывательским обозом до деревни Булгарени, где приказано сдать муку и получить обратный груз.
– Запомнил, – растроганно сказал генерал. – На всю жизнь тебя, голубчик, запомнил. Позвольте отрекомендоваться: заведующий переправой генерал-майор Рихтер. Искренне рад внезапному знакомству нашему, на обратном пути всенепременнейше в гости жду, уж не обманите старика, голубчик, не обманите.
– Благодарю, ваше превосходительство. Я – с радостью.
– Достойны вы… – генерал вздохнул. – По положению лишен я возможности лично представлять к наградам, но примите от души. – Он достал из кобуры небольшой револьвер Лефоше. – Нет-нет, и не вздумайте отказываться: вам по нашим тылам ехать, а там ведь и вправду черкесня пошаливает, не в одном воображении майора Подгурского. – Рихтер вдруг сдвинул нестрашные брови и вновь накинулся на коменданта: – Лгать меня, старика, заставил, чего в жизни не прощу! А посему приказываю – ради успокоения жителей и гарнизона вверенного вам города всю ночь праздновать победу. Всю ночь – с музыкой, танцами и иллюминацией. Кругом… и – бегом марш!
Придерживая саблю, грузный майор, задыхаясь, бежал к болгарскому берегу. А с другой стороны, не столько поддерживаемый, сколько подталкиваемый исполнительным солдатом, к Ивану Олексину спешил старенький доктор. Сам Павел Федотыч.
А Иван улыбался разбитыми губами, бережно прижимая к груди свою первую боевую награду.
– Душегуб он, барышня, как есть душегуб. Видала, сколько стражников за ним приехало, да еще с офицером. Убивец!
Оля Совримович часто вспоминала слова старой Тарасовны, потому что постоянно, днем и ночью, что бы ни делала, – думала об Отвиновском. Государственный преступник, как назвал его жандармский офицер, преступник, сказавший, что у него нет никакого оружия и тут же добровольно положивший револьвер на стол. И она понимала, что он мог бы пробиться и уйти, но предпочел арест, позор и каторгу – предпочел из-за нее. Она сообразила это позже, когда улеглось и первое отчаяние, и первое смятение, сообразила слишком поздно, потому что так и не увидела его прощального взгляда.
Сразу же после ареста старая барыня слегла, тихо отойдя на шестые сутки. Жить стало совершенно не на что, не было ни денег, ни собственного хозяйства, ни кредитов в корчмах и лавочках, захлопнувших двери после посещения жандармов. Но Оле очень повезло, повезло необыкновенно, почти сказочно: разбогатевший немец – управляющий сахарного завода – купил за бесценок этот завод у промотавшегося хозяина. Новое положение обязывало, и Олю пригласили учить детей новоявленного сахарозаводчика французскому, музыке, танцам и хорошему обхождению. Оля очень обрадовалась и тотчас же выехала на присланной за нею коляске.
Все начиналось прекрасно – и эта коляска, и веселый молодой кучер, весь путь распевавший песни, и сама дорога. И Оля всему радовалась и радостно волновалась, строя планы, как будет учить детей и как эти дети непременно полюбят ее.
