А навстречу – куда более стройно и организованно, но тоже бесконечно – шли войска, двигались кавалерийские части, артиллерия, саперы и длинные ленты обозов с продовольствием и фуражом, снарядами и патронами, с военным и санитарным имуществом. Интендантских транспортов не хватало, и среди их четких колонн все чаще встречались теперь мобилизованные в российских губерниях с собственными лошадьми и телегами русские, украинские и молдавские мужики, получавшие плату за прогон, а потому и называвшиеся погонцами. Из этих погонцев формировались обозы под командой отставных офицеров, чиновников, вольноопределяющихся, а то и просто бывалых грамотных крестьян.
– Откуда, братцы?
– Орловские. А вы откудова?
– А мы, борода, плевненские.
– Слыхать, побил вас турка?
– Выходит, покуда побил. Сверни-ка, земляк, цигарку: вишь, руки забинтованы.
Сворачивал погонец цигарку, прикуривал, совал в зубы раненому и бежал к своей подводе. А слух о том, что наших («видимо-невидимо!») побили турки под Плевной, обрастая новыми ужасающими подробностями, полз от телеги к телеге, от обоза к обозу, а потом неведомыми путями устремился вперед, далеко опережая ползущее, охающее, стонущее, истекающее кровью и десятками умиравшее на тряских дорогах русское израненное воинство.
И все это неудержимо катилось вперед. В переполненный раненными в предыдущих боях, обозами, войсками и болгарскими беженцами Свиштов. Атмосфера перенаселенного городка уже насквозь была пропитана взрывчатой смесью неясных слухов: не хватало лишь искры, чтобы все взорвалось, перемешалось, задвигалось, заорало и ринулось к переправам, сметая всех на своем пути. И эта искра – да не одна, а три кряду – сверкнула в наэлектризованном воздухе в половине первого утра.
В это время в Свиштов входила первая партия раненых, следовавшая частью на фурах интендантского транспорта, частью вразброд, на случайных подводах. Раненые пострадали в самом начале сражения, почему и прибыли так скоро, не знали истинного положения дел, но слухи, уже достигшие Свиштова, пронеслись и над их головами.
– Да нам ништо, мы проскочили! – радостно поведал какой-то молоденький солдатик. – А тех, что за нами везли, всех турецкая кавалерия отрезала. Кого порубали, кого в плен увезли – ужасное, сказывают, дело!
– Какая кавалерия? – озадаченно переспросили словоохотливого героя.
– Так погоня же! Наши-то отступили повсюду, ну а турка черкесов вдогон бросил. Видимо-невидимо черкесов. Ужасное дело!
Не успели опомниться от этого страшного известия, не успели переварить его, даже уяснить просто, как на въезде в город действительно показалась колонна в знакомых и болгарам, и русским синих мундирах и красных фесках. Сообразить, что это пехота, что следует она без оружия да еще под конвоем, уже недостало не только времени, но и простого здравого смысла: первую партию пленных, следующую в тыл, восприняли однозначно.
– Турки! Турки входят в Свиштов!
И тут же, еще тогда, когда люди – и жители, и болгары-беженцы, и русские тыловики – попросту метались по улицам, когда паника еще бурлила внутри каждого, не вылившись в единое, всесокрушающее бегство, по городу на неоседланной лошади охлюпкой промчался ошалевший от хмеля казак:
– Турки в городе! Турки! Братцы, спасайся кто может!
И понесся к переправе, личным примером указывая, куда и как следует спасаться. Это стало последней каплей: паника, обретя материальную форму, взорвалась. К переправе вскачь помчались повозки и всадники, толпой побежали пешие, заковыляли, заползали, закричали брошенные раненые:
– Братцы, не оставляйте! Братцы, туркам не оставляйте! Братцы-и!..
Но братцы – и русские, и болгарские – уже ничего не слышали и не понимали. Толкаясь и давя упавших, теряя детей, сталкивая с обрывов женщин и стариков, орущая масса ринулась к понтонам.
Понтонный мост, наведенный с левого, румынского, на правый, болгарский, берег Дуная делился на две равных части: южную – от Болгарии до острова Адды, и северную, более короткую – от острова до Румынии. По южной половине в то время неспешно двигался небольшой обоз погонцев; впереди шла обывательская бричка, в которой сидел длинный, худой вольноопределяющийся, загорелый до черноты, но настолько еще юный, что его можно было скорее принять за мальчика-гимназиста, чем за начальника хотя и нестроевого, но все же состоявшего при армейском интендантстве обоза. Услышав далекие крики на берегу, он сначала привстал в бричке, а потом и вовсе спрыгнул на мост, пытаясь понять, что происходит на болгарской стороне, о чем кричат и куда бегут люди.
