Естественно, что первыми достигли моста конные во главе с пьяным казаком, скакавшим охлюпкой и хрипло оравшим что-то уже совсем несусветное. Конников за ним поспешало не много: несколько казаков, то ли увлеченных примером товарища, то ли тоже изрядно хлебнувших ракии; перепуганные посыльные из тыловых служб; обозники, успевшие распрячь лошадей, но так и не снявшие с них сбруи, да совсем мало верховых болгар. Они влетели на мост, и юноша посторонился, крикнув своим погонцам, чтобы приняли правее и очистили дорогу. Он еще ничего не успел сообразить, но следом за этой наполовину пьяной компанией к мосту валом повалили повозки, люди, ревущие быки, ослы, козы и даже десятка полтора овец, то ли захваченных всеобщим стремлением поскорее попасть в Румынию, то ли дальновидно угнанных кем-то запасливым с соседнего мирного пастбища. Вся эта орущая, мычащая, кричащая и блеющая орава разом вкатилась на первый понтон, мгновенно запрудив его и образовав пробку. Пошли в ход кулаки и дреколье, матерщина и просьбы, проклятия и слезы, а сзади все мощнее напирала толпа. Трещали перила, в воду падали повозки, люди, скотина…
– Разворачивай поперек! – звонким ломающимся голосом скомандовал своим вольноопределяющийся. – Все – поперек! В несколько рядов! Остановить!..
Последние слова он прокричал уже на бегу, бросившись навстречу тем, кто сумел пробиться сквозь пробку, чтобы хоть немного задержать их, пока погонцы развернут тяжелые телеги поперек узкого моста. Он бежал, раскинув руки, во все горло крича одно слово: «Стой! Стой! Стой!..» Первые еще как-то умудрились ускользнуть от него, оттолкнуть, протиснуться, но из толчеи вырывались все новые и новые: красные от бега и схватки, обезумевшие от ужаса, озверевшие от сопротивления. Мальчика уже не просто отталкивали – его били кулаками, ногами, палками, стремясь сбросить с моста или свалить под ноги напиравшей сзади толпе. И он упал, но сумел подняться, снова загородить дорогу, а его опять сбили, и он бы уже никогда не встал, раздавленный копытами и озверелыми ногами, но к этому мгновению погонцы успели развернуть неуклюжие, груженные мешками многопудовые телеги, и все, как один, бросились к своему командиру. Это были взрослые, кряжистые, а то и седые мужики: кулаки их работали с мужицкой силой, сноровкой и яростью. Они отбросили первый ряд, вырвали вольноопределяющегося из-под ног, но толпа продолжала напирать и напирать, оттесняя их к их же телегам, и уже кто-то из погонцев, в разорванной до пупа рубахе, с разбитым в кровь лицом, зло и нетерпеливо кричал:
– Топоры давай, Микита! Топоры! Порубим всех, мать их в перемать! Порубим!..
Грохнул нестройный, но неожиданный, а потому и отрезвляющий залп. И все вдруг замерло – и напор толпы, и драка, и рев сотен глоток: на поставленных поперек моста телегах стояли семеро солдат с ружьями и полный, красный от волнения седой генерал в распахнутом сюртуке.
– Назад! – надсадно кричал он. – Все назад, на берег! Нет никакой паники, нет никаких турок! Виновные в этом уже арестованы! Назад!..
Все молчали, слушали, но никто не сходил с моста, никто не отступал. Толпа уже слушала, но еще не пришла в соображение, еще не верила: все решали секунды. Генерал понял эти напряженные секунды неустойчивого равновесия. Трясущимися руками вытащил из кармана сложенную вчетверо бумагу, потряс ею над головой:
– Вот! Вот депеша его высочества великого князя главнокомандующего! Он сообщает о полном разгроме турок под Плевной и пленении самого Осман-паши. Он сообщает о победе, вы слышите? Ура героям! Ура!
– Ура-а… – растерянно, вразнобой донеслось из толпы.
– Это – победа, – уже нормальным голосом, без крика, продолжал генерал. – Спокойно возвращайтесь в город. Виновные понесут суровое наказание. Ну, ступайте же, господа, ступайте, вы задерживаете движение воинских грузов. А ко мне сюда, пожалуйста, пришлите коменданта города майора Подгурского.
Усталое старческое спокойствие, с которым были произнесены последние слова, подействовало куда больше, чем депеша главнокомандующего. Толпа начала отступать, расходиться, но расходилась молча, не выражая восторгов, потому что первым осознанным чувством людей был стыд. И под благодейственным гнетом этого пробужденного в них стыда люди все ускоряли шаг, и вскоре на мосту уже не осталось никого, кроме генерала, солдат мостовой охраны, разгоряченных дракой погонцев да мальчика-вольноопределяющегося, которого мужики от греха подальше еще в драке спрятали под бричкой. Генерал, сопя, неуклюже слез на мост, присел на корточки и заглянул под колеса.
– Живы, голубчик?
– Благодарю, ваше превосходительство.
– Это я, я благодарю вас, голубчик! – всхлипнул старик и тут же, словно устыдясь этого, закричал недовольно: – Да достаньте же вы его оттуда, бестолочи! Что же, прикажете с ним на карачках разговаривать?
Погонцы живо извлекли вольноопределяющегося, заботливо уложили на бричку. Лицо юноши было разбито в кровь, глаза запали, гимнастерка изодрана в клочья.
