Дети – две девочки и мальчик – были тихими, аккуратными, скорее исполнительными, чем старательными. Они улыбались только тогда, когда улыбалась Оля, словно улыбка для них была своего рода лишь ответной визитной карточкой, а не естественным проявлением живости и веселья. Впрочем, веселье в них вообще отсутствовало, а живость если и была, то при Оле они всячески скрывали ее, чинно здороваясь, чинно прощаясь и никогда ни о чем не спрашивая. Это расходилось с ее представлениями о непосредственности детского восприятия: она выросла в провинциальной усадьбе, где детские шалости, беготня, суматоха, слезы и смех были столь же естественны, как дождь или солнце. На вопросы, во что они любят играть, дети отвечали столь точно, кратко и строго, что Оля самостоятельно решила восполнить этот пробел в их воспитании, для чего уже на третий день вывела детей на лужайку и попыталась организовать какую-нибудь игру. Дети никак не могли понять, что от них требуется, а когда наконец сообразили и Оля увидела в их глазах нечто похожее на живые искорки, из распахнутого окна раздались размеренные хлопки:
– Дети, дети, дети!
Хлопала в ладоши сама матушка, и дети, а вслед за ними и несколько смущенная Оля, вернулись в класс. Перед ужином в ее небольшую, пугающе аккуратную комнатку заглянул («на момент, фройляйн») сам хозяин Ганс Иванович.
– Я имел хорошие рекомендации о вас, фройляйн. Я радостно вижу, что не ошибся: вы – добропорядочная, аккуратная и весьма старательная молодая особа. Но вы не понимаете, что есть работа, а что есть не работа. Я нанимал вас для работы, фройляйн, но я не хотел стеснять вас и потому не заключал контракт.
– Не надо, Ганс Иванович, – краснея, торопливо пробормотала Оля. – Я считала, что дети должны много двигаться. Это полезно для…
– Вы сказали хорошее слово: «это полезно». Это слово я часто слышал на моей родине и очень редко – в России. Я очень хочу, чтобы мои дети двигались полезно, – учите их танцевать. Я очень хочу, чтобы мои дети говорили полезно, – учите их французскому языку. Я очень хочу, чтобы мои дети имели полезные знакомства, – учите их обхождению и манерам. И больше не учите их ничему, потому что только за это я плачу вам деньги.
– Да, но уроки тянутся долго. Это утомляет…
– Я велю давать чашечку кофе. Чашечка кофе – это полезно.
Оля больше не выходила с детьми ни на лужайку, ни в сад, ни к реке – вообще никуда не выходила. Уроки сменяли друг друга с небольшим перерывом, но уже на другой день между первой и второй парами уроков она стала регулярно получать чашечку кофе. Настоящего, ароматного, вкусного – только чашечка была настолько мала, что в ней умещалось ровно два глотка.
Завтракали и обедали всей семьей, и в это время Оля должна была указывать своим ученикам, как следует вести себя за столом. В ужин этого от нее не требовалось: детей отправляли спать; хозяйка обычно молчала, но хозяин любил поговорить.
– Я родился в бедной семье, где все работали и никто не имел в кармане немножечко денег. Но мой дядя уехал в Россию и очень быстро имел в кармане свои деньги. «Ганс, – сказал он мне, – если ты хочешь иметь в своем кармане деньги, тебе надо ехать в Россию». Я очень хотел иметь эти деньги, и я стал учиться у дяди говорить по-русски, и я приехал в Россию. И я увидел, что в этой стране, где от одного города до другого города может уместиться целая страна, все почему-то бегают. Бегают от помещика, бегают от царя, бегают от семьи, бегают от работы, бегают от царской службы и бегают просто так. И я очень удивился: мы, немцы, никогда не бегаем. Мы сначала смотрим, где есть работа, а потом идем прямо к ней. И мы идем шагом, потому что мы думаем, как получить пользу от этой работы. А вы сначала бежите, а потом – делаете, а потом опять бежите, потому что забыли подумать, какая вам будет польза от того, что вы делаете.
Через круглые очки на Олю смотрели благожелательно, понимающе, с добродушным превосходством, вечно озабоченные поисками «пользы» и всегда одинаковые хозяйские глаза. И Олю сердили не слова – ей хватало здравого смысла и спасительной иронии, чтобы пропускать их мимо ушей, – а этот полный мудрого превосходства взгляд, каким смотрят на детей очень довольные собою, а потому и навек позабывшие о собственном детстве не очень-то далекие взрослые. Этот взгляд унижал (почему, она не могла объяснить себе, но унижал не только ее, а нечто большее), и Оля иногда не сдерживалась.
– Разве в мире дорога` только польза, и ничего более? А цветы, благородные поступки, искусство, красота?
– Вы – ребенок, фройляйн. Все славяне – дети. Вечные дети, которым Господь Бог за грехи не дал мудрого счастья повзрослеть.
И всякий спор прекращался не потому, что у Оли не было аргументов, и не потому, что ее аргументы не могли никого убедить. Оля замолкала, тут же вспоминая взрослого, в шрамах и седине, тридцатилетнего человека, у которого не было ничего, ничего абсолютно, кроме детской убежденности, что честь выше, дороже, бесценнее любой пользы. Душой и сердцем она была с ним, и спорить более не хотелось.
