Оле нравилось заниматься с детьми, хотя их скованная исполнительность часто смущала. Ей аккуратно платили жалованье, хорошо кормили, не лишали возможности перед сном погулять, почитать или просто посидеть на веранде, глядя, как медленно темнеет небо, как чуть заметно начинает прорисовываться луна, как нехотя загораются звезды. И каждое утро после двух первых уроков непременно приносили чашечку кофе. Крохотную, как наперсток.
И никто не входил, когда она занималась с детьми. Ей доверяли, и она ценила не только работу, но и это доверие, стараясь изо всех сил отдать то, что знала и умела. И была крайне удивлена, когда правила, на которых держался не только этот дом, но, с точки зрения его хозяев, и весь остальной мир, были однажды нарушены. Сам Ганс Иванович вошел в классную комнату в середине урока, и все в нем – Оле почему-то особенно запомнились очки – выражало попранное доверие.
– Дети, идите к себе, – сказал он. – Занятий больше не будет. Идите к себе и ведите себя прилично, а вас, фройляйн, я прошу пройти в мой кабинет.
– Но почему же, Ганс Иванович? – в растерянности спрашивала Оля, идя вслед за хозяином. – Что-нибудь случилось?
Ганс Иванович не отвечал, но его сутуловатая спина выражала то же оскорбленное доверие, что и очки. Он пропустил Олю в кабинет, закрыл дверь и, не предлагая садиться, протянул конверт.
– Тринадцать рублей и семьдесят три копейки. Это вам полагается за незаконченный месяц минус стоимость ежедневной чашечки кофе.
– Что это значит, Ганс Иванович? – тихо спросила Оля. – Я уволена? Но за что же, за что? И почему же без предупреждения? Я могла бы подыскать место…
– Вы не можете подыскать место, фройляйн. Особа, которой интересуются господа жандармские офицеры, не может учить детей.
– Жандармские офицеры? При чем тут…
– Не знаю, не знаю, это не мое дело. Мое дело – мой завод, который я купил, откладывая каждый грошик в копилку. Я не могу портить мое доброе имя. Я ошибся в вас и понес убыток. Прошу собрать свои вещи и через половину часа покинуть мой дом.
– Значит, вы меня уволили. – Оля с трудом подавила вздох. – Хорошо, я сейчас соберусь. Только я была бы вам очень признательна, если бы…
– Лошадь стоит овса, который она кушает, а кучер стоит время, которое он тратит. Если вы оплатите овес и время, я велю подать бричку.
– Благодарю, Ганс Иванович, у меня нет денег на это. И поэтому я с особым удовольствием пройдусь пешком. Это такие пустяки: всего-то каких-нибудь двадцать верст лесом…
Через полчаса Оля ушла. Она так спешила, что не переоделась, оставшись в тяжелом, старательно закрытом, как и полагалось учительнице, темном платье. Баул, в который она второпях покидала вещи, купленный когда-то Андреем еще для училища, был тяжел и громоздок, и Оля прилагала все силы, чтобы не согнуться, чтобы легко и свободно пересечь сад, спуститься к реке, миновать деревушку, выгоны и поля, за которыми начинался лес. С точки зрения аккуратного немца, приехавшего в Россию сколотить капиталец, это было «не полезно», и Оля спорила с этой практичной немецкой полезностью, как могла. Спина разламывалась от боли, немела и начинала ныть рука, дрожали колени, но Оля заставила себя пройти весь путь так, как считала нужным: с гордой спиной и без единой слезинки. И отревелась только тогда, когда забилась в кусты.
Выплакавшись, она спустилась к ручью, нашла укромное местечко и, стесняясь самой себя, поспешно разделась, все время испуганно оглядываясь и приседая от малейшего шороха. Кое-как умывшись, не стала надевать лифа, а натянув на рубашку самое простенькое платье, спрятала в баул одежду, чулки и свои единственные хорошенькие туфельки. Двадцать верст предстояло прошагать босиком (подходящей обуви у нее не было), и поэтому Оля постаралась придать себе вид заправской крестьянки. Платочка не нашлось, но она оторвала от старой юбки лоскут и повязалась им так, как повязывались знакомые ей деревенские девушки. Совершив этот маскарад, она посмотрелась в зеркальце, осталась довольна и, подхватив баул, ойкая и оступаясь, выбралась из кустов на дорогу.
Шлепать по пыли босыми ногами было даже приятно, а поскольку за Олей никто более не следил, она могла изгибаться под тяжестью баула, как ей было удобно, и поминутно менять руки. Вскоре ей повстречался мужик на подводе; сонно глянул на нее, равнодушно отвернулся, и Оля обрадовалась, что не вызывает подозрений. Но, миновав ее, мужик придержал лошадь и крикнул:
– Далеко ли идешь?
– Далеко, – отозвалась Оля, на всякий случай не задерживаясь.
– Поопасись, девка, солдаты кругом шастают!
